Если б Шарль Перро…

Если б Шарль Перро….

Один мальчик любил кушать сладкую тыквенную кашу. Он очень её любил, и его родителей это устраивало, потому что каша из тыквы полезна для здоровья. И даже они надеялись, что мальчик когда-нибудь станет эту кашу просто есть. Он кушал. Ничего страшного. Вопреки некоторым умершим знаменитостям, например, Чуковскому, Образцову, Виноградову, я не уверен, что каждый мальчик и даже взрослый человек обязательно должен избегать этого слова, как огня – потому что оно свидетельствует о низкой культуре речи. Была ведь ещё одна знаменитость – тоже давно умершая – Пушкин, который считал, что без просторечий русский язык не может быть полноценным.

Так на чём это мы остановились? А! Он любил кушать тыквенную кашу. Кроме того, мальчик постоянно лузгал тыквенные семечки.

Однажды мама прочла Мишутке вслух сказку «Золушка». И он глубоко задумался – было ведь ему о чём задуматься. «Золушка» Шарля Перро – сказка очень непростая. Как тут не задумаешься?

И он так долго думал, что ему приснился страшный сон. Во сне ему привиделась Золушка. Она горько плакала, а рядом стояла её крестная мать, Волшебница и Добрая Фея, и смотрела на Мишутку очень неприветливо и хмуро.

— О чём ты плачешь, милая Золушка? – спросил Мишутка.

— Тыква! — сказала ему Золушка. – Для кареты, в которой я должна была ехать на бал в королевский дворец, не нашлось тыквы. Ты съел эту тыкву. Не могу же я пойти на бал к наследнику королевского трона пешком, да я и не успею до полуночи.

— Простите, пожалуйста, — вежливо обратился Мишутка к Волшебнице. — Не могли бы вы превратить в золотую карету что-нибудь другое, вместо тыквы? Здесь, на кухне, например, я вижу несколько арбузов.

— Ни в коем случае! – воскликнула Волшебница. – Глупый мальчишка, как ты не понимаешь этого? Ведь корка арбуза зелёная – что ж, в зелёной карете ехать Золушке на бал?

Мальчик проснулся. Он проснулся и заплакал. И он позвал свою бабушку. И, как всегда в таких случаях, она, наспех закалывая шпильками свои густые седые волосы, села у него в ногах и спросила, положив нежную, почти невесомую, но очень надёжную ладонь на лоб:

— Тебе приснился страшный сон, Мишутка?

— Да.

— Расскажи мне, — спокойно сказала бабушка.

Мишутка, глотая слёзы, рассказал бабушке о том, что он съел тыкву, на которой Золушка должна была ехать на бал.

И вот, я сейчас это вспомнил, и вижу.

У бабушки на тумбочке у кровати всегда горел неяркий ночной светильник – это был янтарный филин, светящийся изнутри, а глаза его горели красными огнями — подарок папы бабушке на её День рождения. Мишутка тогда живого филина ещё никогда не видел, не знал, что это за птица, и филин казался ему очень добрым и забавным, его свет всегда успокаивал, хотя бабушка, каждый вечер перед сном выключая большой свет и включая ночник, говорила:

— Для охраны – не слишком надёжный часовой. Но…, по крайней мере, не уснёт на посту.

И в этом тёплом свете янтаря мерцали серебряные волосы бабушки и её белоснежная ночная рубашка, длинная до полу, казалась платьем Доброй Феи.

Бабушка думала. В то время вокруг Мишутки она была единственным взрослым человеком, который думал всерьёз, прежде чем ответить, когда мальчик о чём-то спрашивал – так уж вышло. Впрочем, не только Мишутке — бабушка никогда никому не отвечала, не подумавши. У неё была такая привычка. Такая привычка появляется у тех, кто выдержал допросы следователя НКВД и никого не выдал злодеям на расправу. Позднее, когда Мишутка вырос, стал взрослым, его тоже иногда вызывали на допросы в КГБ. Но времена были другие – такой привычки не появилось у Мишутки от этих не страшных допросов. Он и сейчас, уже состарившись, то и дело отвечает на серьёзный вопрос, не подумавши, как следует. И от этого с ним постоянно получаются непонятки – иногда смешные, а иногда и вовсе не смешные.

Бабушка думала, внимательно глядя Мишутке в глаза, своим добрым, твёрдым взглядом, в бездонной глубине которого всегда была светлая улыбка – всегда, даже когда она сердилась. И бабушка сказала:

— Повернись на правый бок, мой маленький, и спи. Если снова увидишь этот сон, не пугайся и не плачь, а посмотри – там, на кухне наверняка найдётся дыня. Для золотой кареты дыня даже лучше тыквы – она более золотая.

— Но, бабушка! Дыня ведь очень маленькая.

— Это у нас тут дыни маленькие, «колхозницы». А в той стране никаких колхозниц никогда не было, и поэтому дыни большие, вроде астраханских. Конечно, и астраханская дыня меньше тыквы, но Золушка поедет во дворец одна, без свиты и слуг – ей вовсе не нужна большая карета. Она приедет на бал в маленьком золотом экипаже, и это будет очень красиво, — бабушка улыбалась. – Да. Это и красиво будет, и… необыкновенно, понимаешь? Все станут спрашивать, какому мастеру заказывала она такой изящный миниатюрный экипаж. Это сразу произведёт хорошее впечатление на всех придворных и гостей королевского бала. Тогда не понадобится и шестёрка лошадей – достаточно будет пары – освободившихся мышей, можно выпустить на волю, а двух из четверых освободившихся ящериц Волшебница пусть превратит в негритят в ярко-красных шароварах, синих чалмах со страусовыми перьями и с большими кинжалами, оправленными золотом, за широкими шёлковыми поясами – негритята будут стоять на запятках экипажа. Ты передай это Волшебнице вместе с моим сердечным приветом – мы с ней старинные друзья.

Что ж было дальше? Что дальше приснилось Мишутке, когда он заснул, а бабушка всё держала нежную прохладную ладонь, приложив её к его горячему лбу?

Золушка поехала на бал. Все знают, что было дальше. Она стала принцессой.

«И все жили долго и счастливо, кроме злой мачехи и ее завистливых дочек, которые не смогли смириться со счастьем Золушки, от черной зависти тяжело заболели и вскоре умерли», — так думал великий Шарль Перро.

Но Мишутке приснилось совсем не так.

Вот, что приснилось ему той ночью.

После торжественного свадебного бала и первой брачной ночи принцесса Золушка принимала в своём парадом кабинете, отделанном голубым волнистым мрамором, послов иностранных государств и важнейших сановников страны. Каждый из них – в меру своих человеческих возможностей, политической ситуации и буквы дипломатического протокола – сердечно поздравлял принцессу и наследницу трона. Для каждого находилось у неё доброе слово и ободряющая улыбка.

Лакей торжественно провозгласил:

— Его Высокопревосходительство, Министр Двора Его Величества и Первый Министр Правительства Его Величества, барон Фи Лин, Ваше Высочество!

— Просите.

И вошёл невысокий, полный, гладко выбритый старик в белом, шитом золотом мундире со множеством наград, лентой через плечо, шпагой, рукоять которой была усыпана бриллиантами, и в белоснежном парике. Он низко поклонился, сняв треуголку. Золушка просила его сесть за столик рядом с письменным столом и выпить с ней чашку шоколада. Чем-то он показался Золушке знаком, будто она уже где-то видела его. Он, как и все, сердечно её поздравил, затем они немного поговорили о пустяках. Вдруг:

— Ваше Высочество! Недалёк тот счастливый день…. Простите! Однажды наступит скорбный для вашего народа день… и одновременно радостный…, когда вы займёте место покойной королевы, поскольку Его Величество уже немолод….

— Что вы сказали, простите?

— Да. Простите, Ваше Высочество, — старик отчего-то смутился, но быстро взял себя в руки. – Принцесса, вы с Его Высочеством, наследным принцем, отправляетесь, насколько мне известно, в свадебное путешествие по островам Архипелага.

— Корабль Кронпринца уже на вешнем рейде, и капитан сегодня доложил, что ждёт попутного ветра, ждёт, чтобы несколько облегчить мне мучения, причиняемые морской болезнью, — Золушка счастливо улыбнулась.

И после этого прошло немало времени, пока она улыбнулась в следующий раз. Ей сразу стало не до улыбок.

— Да. Он ждёт попутного ветра. Ветер…. Куда подует этот ветер, Ваше Высочество? Первым портом, где вы остановитесь, будет, Ганталуо, столица одноименной Островной Республики, где вас посетит тамошний посол Итарорского королевства, поскольку, как вам станет известно из документов, с которыми вы в свободное время ознакомитесь, Итарор отозвал своего посла, эвакуировал посольство, и назревает война, Ваше Высочество. Они потребовали отвести корабли нашего флота из пролива Турни, держать всю эскадру не восточнее мыса Крор и отказываются впредь выплачивать репарации, установленные мирным договором 39 года.

Ваше Высочество! Я прошу вас не забывать, что отныне вы государственный деятель и несёте ответственность за судьбу страны и народа. Его Величество, как я уже высказал вам, немолод и утратил способность к решительным действиям. Мы рискуем потерять влияние на весь Архипелаг в целом – прахом пойдут результаты минувшей победоносной войны. Что касается наследного принца, то ему, как вам известно, свойственно легкомыслие, вследствие чего мы и возлагаем надежды на вас.

Разговаривая с королевским послом Итарора, вам придётся проявить твёрдость, не уступая ему ничего, даже на словах, и не давая никаких, даже самых неопределённых обещаний. Между тем, здесь несколько патриотически-настроенных офицеров гвардии, руководствуясь волей Сената и народа, устранят… нежелательное — я так бы выразился, Ваше Высочество — препятствие для решительного отражения реваншистских действий враждебной державы.

— Устранят? Как? Вы, Ваша Светлость, хотите устранить моего царственного тестя? То есть, убить его? Вряд ли он добровольно отречётся от престола под давлением патриотически-настроенных офицеров гвардии – это не в его характере. Я вас правильно понимаю? – она поставила фарфоровую чашку на малахитовую столешницу, а барон промокнул бледный лоб кружевным платком.

А! Она вспомнила. Барон похож был на филина, стоявшего на тумбочке у кровати мишуткиной бабушки. И даже глаза его иногда вспыхивали красными искрами.

— Быть может, не убить, но заключить под стражу, где, учитывая его преклонный возраст…. И в любом случае король должен быть низложен.

Золушка не выросла во дворце. У неё были крепкие нервы. Поэтому она не упала в обморок, а, наоборот – с пониманием склонила белокурую голову в драгоценной короне:

— Не много времени вы оставляете мне на размышление, Ваша Светлость. Попутного ветра мы ждать не будем, а до вечера подождём, пока я взвешу ваши слова на весах своей совести – совести простой девушки-служанки. Вечером, с наступлением темноты, я сообщу вам о своём решении по этому поводу, и мы с мужем выйдем в море, — она встала. – До вечера, Мессир.

С наступлением вечера, однако, в королевстве произошли чрезвычайные события. Началось с того, что к министру Двора Его Величества явился командующий ротой личной охраны Её Высочества и доложил, что принцесса исчезла.

— Как исчезла, лейтенант?

— Горничная вошла к ней в покои – её там нет. Между тем, она никуда не выходила из своих покоев, Ваше Высокопревосходительство.

Барон посмотрел в окно, где уже темнело, и багровым пламенем загорался над штормовым морем тревожный закат.

— Ступайте, лейтенант. Прошу вас дежурство у покоев Её Высочества нести по-прежнему. Никто ничего не должен знать. Горничной это растолкуйте настолько доходчиво, чтобы у неё в голове звенело ещё минимум неделю. Вы меня поняли?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Девушка весьма сообразительна и умна.

— Вот и отлично. Ступайте.

Барон Фи Лин сидел в за письменным столом, всё более становясь похожим на зловещего филина – глаза горели, подобно закату за окном, багровым пламенем. Он чего-то ждал. Однако, то, чего он ждал, не отдавая никаких распоряжений по поводу внезапного исчезновения наследницы, которого никак в действительности не предвидел – не часто он ошибался в людях, и это был как раз один из таких редких случаев – то, чего он ждал, не произошло. Напротив, произошло нечто, совершенно обратное ожидаемому.

Это был час регулярной смены караула у дверей покоев престарелого короля. Двери всегда охраняли двое пажей – мальчики весьма знатных фамилий 15 лет от роду – и 20 гвардейцев под командой полковника гвардии. Явившись на смену караула, мальчики обнаружили, что менять некого – никого не было у дверей короля Ургна IV. Переглянувшись, молодые дворяне обнажили шпаги, бледные, но решительные. Несколько минут они стояли молча. Потом один из них, именем Тур Зоронзо, сказал товарищу:

— Что бы ни случилось – мы в карауле, мой благородный маркиз Лоле Даллор! — смельчак был из древнего рода баронов Зоронзо:

— Не следует ли доложить Его Величеству?

— Не стоит волновать короля – ничего ещё не случилось….

Послышались шаги, звон серебряных шпор и бряцанье оружия.

— В позицию!

Но из-за поворота широкого коридора показалась толпа высших гвардейских офицеров, было и несколько генералов в статских мундирах. Все они пользовались безоглядным доверием короля. Мальчики опустили шпаги.

— Шпаги в ножны, шпаги в ножны, господа! Вы с честью выполнили свой долг, — сказал с улыбкой седой однорукий полковник Длурс, любимец гвардии и всей армии королевства. – Сейчас позвольте нам пройти. Мы к Его Величеству по делу неотложной важности.

— Позвольте, полковник! – наперебой заговорили мальчики. – Дайте нам…. Нельзя же войти в опочивальню короля без доклада….

Мгновенно приблизившись, старик сделал неуловимое движение единственной левой рукой, и барон Тур Зоронзо упал замертво — трёхгранное жало испанского стилета торчало у него чуть ниже правого уха.

— Тревога! – закричал маркиз Лоле Даллор, делая впустую выпад клинком.

Маркиз был убит ударом тяжёлого эфеса чьей-то шпаги в висок. После этого Длурс распахнул двери. Однако, внезапно из королевской опочивальни прогремел залп сразу из десятка аркебуз. И двадцать человек солдат атаковали заговорщиков с алебардами в руках. Всё было кончено в минуту. Никто не остался цел, но несколько человек ещё были живы. Король Бонакана Ургн IV Пернори, восьмидесяти двух лет, ещё днём больной, почти слабоумный и беспомощный, вышел в золоченой кирасе и с обнажённой шпагой в сильной руке. Его лицо было сурово, и смотрел он открыто и бесстрашно навстречу судьбе – будто старческой слабости и не бывало. Он подошёл к полковнику Длурсу, который сидел на мраморном полу, обливаясь кровью. И приставил острие шпаги к широкой груди:

— Скажи мне, мой верный Длурс, что мне сделать, чем смыть позор этого гнусного преступления? – он протянул левую руку, указывая на убитых мальчиков, голос его вздрагивал, но взгляд был твёрд и спокоен.

— Чем смыть? Моею кровью, король и старый соратник! Я думал, что ты уснул, и никогда уж не проснёшься. Рад, что ошибся. Скажи мне на прощание что-нибудь хорошее.

Король помолчал.

— Вспомни, как пировали после штурма замка Шегиро. Там одна девушка была, пленная дворянка, ты взял её на шпагу. Вспомнил?

— Как забыть? Спасибо! До последнего момента я был достоин удара королевской шпаги, — полковник с мучительным усилием улыбнулся. – Вот, под конец сплоховал, но ты всегда был милосерден. Я жду.

Некоторое время король смотрел на ветерана, мгновенно оставившего этот мир от укола в сердце его сверкающего клинка. Затем он вытер клинок кружевным платком и вложил шагу в ножны, а платком, сняв шляпу и склонившись, прикрыл полковнику Длурсу неподвижное лицо.

— Кто-то может доложить мне, где сейчас наследник, и чем он занят?

— Ваше Величество, — смущённо проговорил какой-то армейский капитан, — наследник спит. Он…. Принц веселился в обществе друзей, и почувствовал лёгкое недомогание, вследствие большого количества неразбавленного вина.

— С этой минуты он под домашним арестом. Капитан, я вам приказываю известить об этом Министра Государственной Стражи.

— Есть Ваше Величество! – закричал капитан, вытягиваясь в струну и прикладывая два пальца к треуголке.

— Капитан, вы торопитесь. Научитесь выслушивать приказы до конца.

— Виноват, Ваше Величество!

— Далее. Вы посетите генерала Преслора и сообщаете ему на словах – я не имею времени для писем: К полудню завтрашнего дня 50 тысяч пехоты, 20 тысяч конницы и не менее трёх сотен стволов артиллерии, со всей прислугой, боезапасом, продовольствием и обмундированием, должны быть построены в военной гавани для смотра, который я буду принимать. Затем вы отправитесь к вице-адмиралу Кросту с этим конвертом. Немедленно по получение конверта граф Крост отправляет наиболее быстроходный клипер в пролив Турни, где командир клипера передаёт этот конверт с моим приказом командующему эскадрой контр-адмиралу Бреру. И к полудню завтрашнего дня должен быть готов к выходу в море караван грузовых судов, способных вместить упомянутый мною армейский десантный корпус. Эти суда выйдут в море под конвоем такого количества боевых кораблей, какое окажется возможным снарядить к назначенному сроку. Капитан! Я не узнаю своих офицеров. Вы производите впечатление очень бестолкового человека. Мы начинаем большую войну. Ничего не перепутайте. Вам всё понятно?

— Так точно, Ваше Величество!

— Не так громко, — король усмехнулся. – Мы начинаем войну, но она ещё не началась. Что вы кричите, будто девица, у которой внезапно появилась возможность потерять невинность? Ступайте.

Утром незадолго до полудня королевский кортеж, свита была очень немногочисленна, подъехал к военной гавани, где шла срочная погрузка судов, а пехота и конница уже были выстроены для смотра. Король вышел из кареты. Генерал Преслор подбежал и отдал честь:

— Всё готово, Ваше Величество! Изволите сесть верхом? – подвели жеребца.

— Подождите….

Король смотрел, как солдаты катают по шаткой сходне одного из судов бочки с порохом.

— Что с кораблями конвоя, генерал?

— Они на рейде. Соблаговолите взглянуть, — он протянул королю, поспешно раскладывая, подзорную трубу. — Вице-адмирал Крост на линейном фрегате «Донто Гонатон» («Божья воля»), который сейчас несёт его личный вымпел. Ваше Величество, один старый фрегат, двадцать четыре орудия, и четыре шестипушечных брига – совершенно недостаточно в случае….

— Что это за мальчик? Солдат катит бочку — очень молодой. Как он сюда попал? Ему с виду и шестнадцати лет не дашь.

— Сирота, Ваше Величество. Прибился к взводу вспомогательного подразделения. Но он хорошо работает, привычный к чёрной работе, очень исполнительный, выносливый и сообразительный. Я распорядился поставить его на довольствие. Пригодится.

— Пусть подойдёт.

Мальчик подбежал, привычно смахивая рукавом трудовой пот со лба.

— Как тебя зовут?

— Рон.

— Ты хочешь воевать?

— Здесь хорошо кормят за работу, добрый господин.

— Но ты знаешь, куда мы пойдём?

Мальчик, оглянувшись, указал рукой:

— Туда – за горизонт.

— Что мы там делать станем, знаешь?

— Мне сказали, что там будет много работы, добрый господин.

— Ты вырос в католическом приюте. Знаешь, как погиб святой Рон?

— Знаю. Его сожгли на костре. В нашем храме есть щепоть золы, которая от него осталась.

Король задумчиво глядел в лицо мальчика.

— Да. Зола. Странные мысли иногда мне в голову приходят, господа. Генерал, пусть парень всё время будет при мне. Может быть, останется жив. Послушай, Рони, кто это написал мне минувшим вечером: «Защищайтесь с наступлением темноты»? Ты умеешь писать?

— Умею. А написал тот, кто вас хотел предупредить о чём-то, добрый господин. Вы его послушались?

— Как видишь. Сейчас отправляйся к каптенармусу. Получишь мундир королевского вестового.
— — — —

Итак, летом того грозного года на широком пирсе военной гавани города Голоари – в те времена столицы Бонаканского королевства – королём Ургном IV Пернори был принят смотр наспех собранного и немногочисленного десантного корпуса.

Не смотря на сильный шторм, ровно в полдень караван грузовых судов под ненадёжной охраной нескольких боевых кораблей вышел в море. Началась война.

Здесь не место описывать обстоятельства этой войны — любой может прочесть в Интернете. А мы с вами находимся не в Интернете, а в сказке. Мишутке приснился сон. Прочтите, что ему приснилось дальше:

Прошло долгих шесть лет. Война, если она впереди, всегда кажется очень долгой, а, оглянувшись назад, оставшийся в живых ветеран всегда поражается тому, как быстро ушли в прошлое эти страшные годы.

Поздней весной, когда на полях уже зазеленели молодые всходы кукурузы, по дороге из Голоари в Голарн (тогда ещё небольшой городок) шла женщина неопределённых лет со старым солдатским ранцем за плечами. Она одета была в какое-то тряпьё – холщёвая рубаха и длинная юбка, где зашитые, а где заплатанные, на голове потёртая шапка медвежьего меха, какие тогда носили бонаканские конные егеря, а на ногах разбитые кавалерийские сапоги. Матросский тесак за широким кожаным поясом. Женщина неопределённых лет. После только что прогремевшей войны всегда появляется много таких людей, и, к сожалению, не редко это бывают женщины. Невозможно определить возраст такого человека. Иногда кажется, что ему лет двадцать, а иногда – лет пятьдесят. Она шла быстрым широким мужским шагом, делая резкую отмашку левой рукой, как человек, привычный носить на бедре шпагу.

По пути ей встретился отслуживший солдат, который развёл костерок в высохшем придорожном кювете и варил в котелке «кавардак». В воду насыпают немного муки и нарезают, что Бог пошлёт, мясного. В Бонакане самое дешёвое мясо – баранина, поэтому в булькающей похлёбке варились куски прогорклого курдючного сала. Но для голодного человека запах был изумительный.

— Здравствуй, брат. Поделись пайкой. Двое суток с корабля, и ни крошки во рту.

— С Архипелага?

— Я была в Итароре. Немногие вернулись оттуда.

Солдат у костра мельком взглянул на путницу.

— Я постоянно на островах находился, осадная артиллерия. Брал их большой форт на Руманроре. И я же оттуда уходил, как сдать его пришлось. Два года в плену. Эх! Не вовремя попал под ядро наш король.

— На моих глазах. Рядом я стояла.

Артиллерист быстро поднял голову и глянул на женщину.

— Ты видела? Точно это было? Я, признаюсь, всё надеялся, что это слухи. Кто теперь будет править страной?

Гневная молния пробежала по лицу женщины.

— Принц Авелинг будет коронован, — сказала она и хрипло закашлялась.

— За час, как ты подошла, здесь эти пожиратели чужого хлеба охотились на лис. Глянь, как вытоптали поле – вот проклятые пропойцы, они погубили наше войско в Итароре и на Архипелаге, на них кровь всех наших покойников, зарытых в чужой земле, чтоб они попередохли здесь от холеры! Он столицу, говорят, переносит в Голарн. Глашатаи объявляли повсюду. Говорили, что Голарн – родовая вотчина графов Пернори, и они теперь возвращаются туда, и оттуда будут править Бонаканом. А другие говорят, что молодому королю будет тяжело смотреть в сторону моря, куда его отец ушёл и не вернулся, пока он после свадьбы своей никак не мог проспаться, а невеста сбежала после первой ночи. Сестрёнка, ложка с тобой? Давай похлебаем моего кавардачку. И ломай хлеб, у меня целая краюха, — он снял котелок с треноги, сооружённой из сучьев. — Так ты видела короля?

— Точно, как тебя сейчас, — сказала женщина. – Мы пытались под сильным огнём их артиллерии форсировать реку Нроло. Я вестовым была при нём, я стояла рядом с ним. Ядро попало прямо ему в грудь.

— Вестовым? Как это? А ты и впрямь на маркитантку не похожа. Не слишком разбогатела на картонных подмётках для наших сапог.

— Нет. Я не была маркитанткой.

Солдат удивлённо посмотрел на встречную женщину внимательней. Светлые волосы казались осыпанными пеплом, потому что в них сквозила седина. Лицо было молодо, но лучи мелких морщин собрались в углах больших голубых глаз, и строгая резкая поперечина легла между тонких чёрных бровей. На простую крестьянскую рубаху была приколота маленькая драгоценная роза, искусно выточенная из цельного рубина, на золотой ножке с острыми шипами – орден святого Рона.

— Зачем такое сокровище на рубахе носить? Не спрашиваю, где ты эту игрушку украла, но у тебя её отберут в первой же корчме.

— Вряд ли, — с улыбкой ответила Золушка. – Нелёгкое это дело отобрать у меня награду моего короля. Он своими руками приколол мне орден к мундиру сразу после успешной высадки десанта на Ганталуо. Отобрать? А зачем тогда вот эта игрушка мне? — она лёгким движением руки вынула из-запазухи сверкающий кинжал с рукоятью, усыпанной рубинами, который выдавался вместе с высшей королевской наградой. Потом спокойно сунула его обратно.

Они уже выхлебали солдатский котелок с кавардаком и оба вынули короткие трубки. И дымок от их трубок потянулся в пронзительно синее небо весны.

Но солдат достал между делом большой пистолет и положил его на землю рядом, справа от себя.

— Заряжен, — сказал он. – На это не обижайся. Ведь я не знаю… ничего – догадываться только могу. Но вижу я, что ты знаешь много. Скажи, что нам делать теперь? Пока я воевал, жена моя ушла к другому и уже нарожала ему четверых детей. Была большая ферма у меня – до тысячи голов овец. Но всё это отобрали на военные нужды – такой был приказ.

Золушка подумала и сказала:

— Я возвращаюсь домой на свою работу. Иди работать и ты. Ферму разорили – нанимайся батраком. Нам с тобой рабочих рук не оторвало на войне, брат.

— Святая правда. Не гневайся ты на любопытство простого человека. Ведь я тебя теперь узнал. Ты наша принцесса, ныне королева. Смилуйся над народом – возвращайся во дворец и угомони своего бестолкового мужа – он погубит народ и страну.

Золушка долго молча шевелила хворостиной угли в костре. Наконец, она подняла голову.

— Нет! У меня есть во дворце сторонники, и я знаю, кто мой враг в этом осином гнезде. Есть смысл поднять знамя мятежа. Однако, я знаю, что ещё в тысячи, многие тысячи жизней простых людей обойдётся этот мятеж, а не окончится ни чем. Народ же мой и страну они не в силах погубить, как не в силах они погасить Солнце, Луну и звёзды небесные. Ведь я не на небо ухожу, брат мой. Я остаюсь с моим народом. Я – Золушка.
— — — —

Днём позже, дело было уже к вечеру, Золушка подошла к хутору, где родилась и выросла, где похоронена была её мать, откуда она уехала в золотой карете навстречу удивительным событиям. И она постучала в дверь. Ей открыла одна из её сводных сестёр.

— Ой, Боже! Мама, мамочка! — в ужасе закричала она.

Вышла Мачеха.

— Великий Боже, Ваше Высочество! Как это… мило с вашей стороны, что вы посетили….

— Вы разрешите мне войти, маменька? — спросила Золушка.

И она прошла на кухню, где у камина сидел её совсем постаревший отец, греясь у очага. Он хворал, и ему всё время было холодно. Он поднял побелевшую голову и с удивлением молча смотрел на дочь.

— Вы прихворнули, папенька, — заботливо сказала она. – Маменька, позвольте, я приготовлю горячего рома с молоком, мёдом и перцем. Это сразу снимет простуду. А потом я уберусь на кухне. Медный котёл над нашим очагом совсем почернел и позеленел. Я сегодня до ужина отчищу его так, что он снова засияет, будто золотой. Что вы велите на ужин приготовить? Может быть бараньей похлёбки, а на второе картошки нажарить? А к чаю я напеку сейчас оладушек. Я ещё успею на совесть вымыть пол и стену за очагом протереть. А уж утром возьмусь за окна – их надо вымыть, в доме сразу станет светлее.

— Золушка, — робко спросила мачеха, — ты не расскажешь нам… ты нам не объяснишь…

— Может быть, когда-нибудь, если выдастся свободная минута. Но, маменька, это не будет весёлый рассказ – зачем это вам? Никак я не найду швабру и щётку…. А! Вот они. Эта тряпка не годится, она плохо воду берёт, я отрежу для половой тряпки кусок этого холста, вы позволите?

Никто из них не умер, как это показалось Шарлю Перро. Наоборот, они все жили ещё очень долго, и все были очень счастливы. Золушка как старшая сестра вышла замуж первой – за деревенского кузнеца. Для этого в деревню приехал очень важный и толстый королевский нотариус, и они о чём-то с Золушкой долго говорили, уединившись. Вся семья только услышала из-за плотно прикрытых дверей, как Золушка вдруг выкрикнула совсем незнакомым, страшным голосом, будто филин ухнул:

— И передай там каждому, что если только кто голос подымет, пусть король жалуется Господу Богу на самого себя!

Нотариус вышел от Золушки красный, словно перезревший помидор.

— Маменька, папенька, — сказала Золушка, появляясь следом за перепуганным господином нотариусом, — теперь, после моей свадьбы, мы подумаем о моих дорогих сёстрах.

Средняя сестра вышла вскорости замуж за соседнего фермера, а самая младшая – за коновала. И у них было так много детей в доме, что они совсем запутались, чей это мальчик, чья девочка, чья кукла и чей самокат. И в доме стоял с утра до вечера крик, смех, плач, писк, визг и топот маленьких ног.

А что в это время делалось во дворце короля – этим некогда было интересоваться. И об этом никто и не думал.
— — — —