История рыцаря Ромаро Гонабро ра-Рукор, достойная слёз

История рыцаря Ромаро Гонабро ра-Рукор, достойная слёз

В Бонакане, в Вартурском Университете я получил удачную халтуру. Мне оплатили дорогу самолётом из Иерусалима и обратно и номер в гостинице «Zrolo nolar universita» (Университетский постоялый двор). Нужна была информативная компиляция с краткими, и более или менее здраво обдуманными комментариями по материалам о крестовых походах. Можно было пользоваться, любой литературой, любыми материалами, кроме интернетских, в том числе и документами из архивного хранилища Университета, очень обширного – профессура Университета относится к Интернету с большим недоверием, по крайней мере, в тех случаях, когда речь идёт о точных исторических данных – такие материалы ненадёжны, поскольку их источники и достоверность сомнительны.

Пока я копался в архиве, мне помогала девушка, студентка исторического факультета, потому что я очень неуверенно чувствую себя в любом архиве и не умею толком пользоваться каталогом.

Помимо прочего, я наткнулся на интересный документ, датированный концом XII в., на старобонаканском языке. В записку, составленную мною, этот эпизод, конечно, не вошёл, но содержание его многих может заинтересовать – речь идёт о подлинном свидетельстве, удачно или неудачно воспроизводящем настроения далёкой эпохи. «История, достойная слёз. Жизнеописание рыцаря Ромаро Гонабро ра-Рукор». Студентка, которая помогала мне, кое-как перевела, и я убедился в том, что это стоило труда. «История, достойная слёз» – девица перевела очень условно, потому что в тексте, на сильно попорченном временем пергаменте — неразборчиво, и с таким же успехом на современный язык это можно перевести как: «История, достойная мести». Старобонаканское liglolo – плач, можно прочесть и как Iiglula — месть.

Вкратце об этом деле давно минувших дней.

В 1145 году начинался второй крестовый поход. Как и во время первого похода, рыцарское войско, проходя по Европе, громило еврейские города и (выражаясь на современный манер) местечки. Многие евреи Северной Франции были ограблены или как-то иначе лишены имущества и состояния, а многие были убиты. В опасности оказалась жизнь некоего рабейну Тама (рава Яакова бен Меира) – очень почитаемого религиозными евреями во все времена, и по сей день, талмудиста. Воины, которым нетерпелось сразиться с сарацинами за Гроб Господень, а до Палестины была ещё слишком дальняя дорога, разгромили дом иудейского мудреца в Блуа и хотели убить его самого, но в последнюю минуту его спас до недавнего времени неизвестный никому рыцарь, хорошо знавший этого человека. Рыцарь пообещал убийцам, что уговорит ученого еврея принять христианство, те поверили. Мне всегда казалось — не знаю почему — что эта легенда, вытекает из какого-то события, произошедшего в действительности.

Во всех известных мне до сих пор источниках рыцарь этот упоминается как француз. Однако вот, выяснилось, он был бонаканским рыцарем-католиком, бежавшим от преследований своего короля из рода Даурте, принявшего альбигойство, на службу к французскому королю Людовику VII, которому он привёл две тысячи копейщиков и сотню тяжеловооружённых конников, не считая большого обоза с необходимым для похода и войны припасом. По дороге в Орлеан, где тогда стоял двор молодого короля, с ним и произошёл этот случай.

В том документе, который мне попался на глаза, ра-Рукор именуется в третьем лице. Не исключено, однако, что история написана им самим.

Текст я привожу в том неточном переводе, какой есть в моём распоряжении, я только решился выправить его в стилистическом и литературном отношениях (литературная правка, признаться весьма значительна), поскольку эта публикация адресована не специалистам, а широкому читателю.
*
Грозный рыцарь Ромаро Гонабро ра-Рукор в году от Рождества Христова 1146-м был вынужден бежать из родового замка с малым сопровождением воинов, оставшихся ему верными в беде, потому что коварный архиепископ Голарнский обвинил его перед бонаканским государем в неприятии альбигойской ереси, и ему грозил костёр. В тот год Святейший Папа, архиепископ римский и наместник святого Петра в сей юдоли скорби, звал всех добрых христиан в поход, в Палестину, дабы отомстить язычникам, которые разбили войско рыцарей Святого Креста и штурмом взяли крепость Эдессу, до толе считавшуюся неприступной. Случилось это так.

Вскорости после Рождества, шёл мокрый снег, и в высоком стрельчатом окне ничего не было видно, кроме летящих по ветру белых хлопьев, а ветер в каминной трубе завывал, будто души несчастных грешников в Аду. Сеньор Ра-Рукор сидел у камина с дымящимся кубком горячего мисорского вина с мёдом и перцем – от простуды. Вошёл паж:

— Какой-то оборванец просится, сеньор.

— Пусть его накормят, и пусть он греется у огня, почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Он говорит, что ему нужно видеть вас, сеньор.

— Что ему до меня? Он католик?

— Перекрестился, как католик, но….
— Приведи его.

— Кликнуть воинов?

— Нет, — сказал рыцарь, — никого не нужно. — Он вынул кинжал и всадил его в столик, стоявший перед ним. – Приведи его и поставь передо мной, чтоб он не за спиной у меня стоял. Какая стража от убийцы защитит, коли Бог не поможет?

Вошёл, низко кланяясь, бедняк, продрогший и вымокший насквозь, вода текла с грубых лохмотьев.

— Сейчас ты скажешь мне то, что хочешь сказать, а потом тебе дадут переодеться в сухое и тёплое, доброе платье. И меховой плащ. Чтоб тебе впредь в зимнее время не замерзать, как бездомной собаке. Пока выпей кубок этого горячего вина из Мисора, ты сразу согреешься.

Путник выпил кубок, который паж ему поднёс, и отступил назад, поближе к огню, с наслаждением окунаясь в тёплые волны, плывущие от раскалённого камина.

— Рыцарь, тебе послание от Великого Сенешаля Бонаканского королевства – Гурга ра-Лонубразо. Но, не прогневайся — не на пергаменте, а на словах. Вот перстень, что ты ему в кости проиграл, и ты этот перстень, как он мне сказывал, легко узнаешь. И он велел мне передать тебе важное – с глазу на глаз.

Ромаро ра-Рукор некоторое время вглядывался в лицо бродяги.

— Тури, мальчик, пойди и распорядись, чтобы сюда принесли ещё одно кресло и побольше мяса с жареной капустой. Корчагу мисорской зурбы – прямо с огня. Хлеба пшеничного вволю. Но сначала проводи этого человека в мыльню. Торопиться некуда. Пусть невольницы отмоют его на совесть лыковыми мочалами. Пусть у него вычешут вшей, которые его сильно терзают, как я вижу, а на шею наденут шёлковую нитку от блох. Если у него к какой-то из девиц этих побуждение будет – пусть, насколько сил и умения её хватит, даст ему желаемое, ничего своего женского от него не утаив, он молод, измучен, страха натерпелся, и ему это будет на пользу. После этого у меня с ним будет тайный совет. Это посланец от старого соратника.

Когда всё было исполнено, рыцарь сказал:

— Ешь, пей и ничего не бойся. Я слова от тебя не услышу, пока ты не насытишься и не станешь пьян – твоя дорога была нелегка и, к тому же опасна. Потом ты мне скажешь своё имя или, как ты хочешь, чтоб я называл тебя. Кольцо себе возьми. За него я когда-то заплатил урожаем пшеницы с двухсот десятин земли, и ты можешь стать богат, если только деньги не промотаешь впустую.

— Грозный рыцарь, ты не прогневайся и за обиду не прими, но я бонаканский кросс (мелкий землевладелец и дворянин) и рыцарь — никаких воздаяний ни от кого не принимаю. Служу сюзерену своему из чести и по клятве, — сказал пришелец. – Имя моё Густан ло-Гантерно. Мой прадед был великим ловчим у князя Тнуро Даурте, я же служил его внуку Рогнукру, павшему в сражении с альбигойцами. А нынче король наш сам принял альбигойство. Принял и я. Разве мне судить о догматах веры? Немилость Господня над нами!

— Воистину так. Ешь досыта и пей. Я не в обиде на тебя, но и не по-рыцарски это – отказаться от братского дара за верную и беззаветную службу. Я не пожаловал тебя воздаянием, а как брату брат принёс дар тебе, потому что ты храбрец.

— Не стану отказываться, — сказал рыцарь ло-Гантерно. – Это добрый дар, преславный брат, и дар этот ко времени. Я насытился, согрел душу и тело. Слушай теперь. Грозный рыцарь, Гург ра-Лонубразо, передаёт тебе с братским приветом: Коли ты истинную веру принять не в силах, уходи подальше к государям Европы. Не уйдёшь – не миновать тебе костра.

— Костёр. Ваша вера вам воспрещает осуждать человека на смерть – не так ли?

— Предавая тело огню, спасаем нетленную душу, очищая её и освобождая из темницы грешной плоти.

Рыцарь ра-Рукор хлебнул вина из кубка и смотрел на гостя с еле заметной, незлой усмешкой.

— Я не считал, сколько перерезали и перевешали вы вилланов и городских простолюдинов, несчастных потомков Авраама никто не считал, а теперь взялись и за благородных людей. А Святейший нас всех призвал в Палестину….

— О-о-о! Оставь, ради всего святого. Где мне, простому кроссу, разбираться в этих хитросплетениях. Кто не режет евреев, ты мне не откроешь этой тайны? Наш благоверный король принял учение истинной веры. Ты же, благородный рыцарь, послушай доброго совета. Время есть, но его немного.

— Передай рыцарю ра-Лонубразо мой привет и благодарность. Переночуй здесь. Конь твой отдохнёт….

Когда гонец, поклонившись, ушёл, Ромаро позвонил в колокольчик.

— Передай рыцарю Гантвисто, что к утру я ухожу в поход и со мною две тысячи пеших и добрая сотня тяжеловооружённых конных воинов. Обоз со всем необходимым. Выступаем накануне рассвета. Семья моя давно гостит у маркиза Монферратского. Никакой беды не случилось пока. Своих верных вассалов и вилланов я поручаю покровительству Пресвятой Девы.

Он с небольшим, но бесценным своим войском – бесценным, потому что бойцам цены не было, и они снабжены были по-королевски – к утру следующего дня оказался уже вне досягаемости неминуемой погони князей Даурте, принявших в те грозовые дни, на пороге второго крестового похода против сарацин, альбигойство и приводивших к этой ереси народ Бонакана огнём и мечом.

Впереди была неизвестность. Кони бодро выносили воинов на волю, и весело вилось и трепетало на ветру родовое знамя рода ра-Рукор со львом, державшим розу в левой лапе и меч в правой.

Вступивши в пределы Французского королевства, рыцарь Ра-Рукор получил верное известие, что на пути к Орлеану стоит многотысячным войском мятежный герцог Бретонский, встреча с которым не сулила ничего доброго. Ветер не утих, но переменился. Дуло теперь с запада, с далёкого побережья великого Океана. Небо стало ясным, ударил мороз, и от коней подымался в небо искрящийся на солнце пар. Ра-Рукор велел оставить Орлеан по левую руку и направился в обход Орлеана, на Юг, в направлении города Блуа, где он имел верных людей, соратников и должников. У него были там и кредиторы, но достаточно и того, что там были влиятельные люди, доверявшие ему. Среди последних – некий Яаков бен Меир, почитавшийся евреями Франции едва ли не святым. Этому человеку ра-Рукор был должен около тысячи ливров серебром – сумма, которую он мог бы ему выплатить только в случае чуда Господня, но проценты поступали время от времени, а еврей ни на что большее и не рассчитывал.

«Почтенный Иаков, я надеюсь на твою всему христианскому миру известную честность, набожность и бескорыстие. С небольшими силами иду в Блуа и надеюсь на тебя, ибо негде будет войско разместить, накормить и напоить людей и лошадей. Я, следуя в Орлеан, остановлен был герцогом Бретонским и вынужден пойти в обход. Цель имею, присоединиться к французкому королю, ныне в Орлеане собирающему воинов в поход в Палестину, на родину твоих великих предков, дабы отвоевать захваченный некогда у них нечестивыми язычниками-сарацинами Гроб Господа нашего», — с этим кратким посланием ускакал гонец в город Блуа, а какова его судьба там – Бог решит, Его воля.

Приближаясь к стенам крепости Блуа, бонаканские воины увидели бредущих им навстречу евреев, нагруженных скарбом, впопыхах собранным – кто, сколько мог на себе унести. Их жёны следовали за ними с детьми и домочадцами.

— Э-э-э, молодец, притащи которого из этих бедолаг ко мне. Мне нужно выспросить. Что-то здесь творится, мне непонятное, а я хочу знать, кто это творит и для чего — накануне похода в Святую Землю, — он остановил коня, который на морозе плясал под ним и просился вскачь. – Здесь привал. Разводите костры, кулеш варите, братья, коней на совесть прогонять и напоить – нужно снега вытопить на огне. Пусть кто-то опытный займётся этим немедля. Ещё нам коней запалить не хватало. Живей! Благородный ло-Крузар, здесь будет ночёвка. Займись охранением. Ежели, на твой взгляд, огородиться не мешает, вели переворачивать обозные подводы вкруговую. Каждому по чаше вина из моего бочонка, что прислали из Кастилии – вино подогреть, да пороху туда, перцу и чесноку – мне здесь больные не нужны. Костры – жаркие, будто пожар. Мясо жарить. Увижу, кто мороженую говядину грызёт – голову оторву.

Привели пожилого еврея, продрогшего и вздрагивающего от страха. Его рыжая, никогда не стриженая борода заиндевела, глаза слезились.

— Пока не спрашиваю кто ты. Скажи, в чём твоя беда, и в чём смогу, помогу тебе. Чего или кого ты боишься?

Еврей недоверчиво смотрел на всадника в полированных, золотом писаных доспехах.

— Моя беда, Ваша Светлость, в том, что со мною здесь четверо дочерей, и двое малолетних сыновей, и жена, и её престарелая матушка. Нет ни лошади, ни доброго мула. Так я их далеко не уведу. И мороз ударил не во времени. А сам я ничего не боюсь. Чего бояться мне в такой беде? Каждый ведь в свою очередь умрёт. Я гончар и владею многими мастерскими гончарными в Блуа, человек не бедный, и есть со мною немало золотых монет – я всё отдам тому, кто вызволит меня из этой пучины бедствия.

Рыцарь смотрел на еврея, некоторое время не зная, что сказать. Уже запылало множество костров, воины жарили мясо над пылающим огнём. И уже слышалось пение сотен охрипших грубых голосов, которое я, к сожалению, только по-русски могу здесь воспроизвести:

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое….

— Как ты смеешь, поганый жидовин, меня в корысти подозревать? Я б требуху тебе выпустил, да мне жаль детей и женщин, о которых ты мне рассказал, если не врёшь.

— К чему я врать стану на пороге вечной жизни? Вон, они все стоят, старуху положили на полотно….

— Воин Друрзор! Ко мне!

Огромного роста, закованный в доспехи витязь появился со скрипом морозного снега – мгновенно:

— Слушаю, Ваша Светлость!

— Этому человеку – всё, что он прикажет тебе! Костёр для него и для его семьи. Вина, мяса. Всего, что прикажет. И моего лекаря к ним.

— Он жидовин, Ваша Светлость.

— Скажи это ещё раз, но, прежде прочти «Отче наш» — ты уже покойник. Меня тебе ли не знать.

— Я повинуюсь, монсеньор.

Рыцарь ра-Рукор спешился и, придерживая своего заиндевевшего жеребца под уздцы, смотрел на нескончаемую вереницу замерзающих, метелью заметаемых людей, двигавшихся по дороге в неизвестную вечность — мимо него.

— О, проклятые безбожники, сумасшедшие, кто отмстит за невинных? О, Пресвятая Дева, раны Христовы….

— Что вы изволите, монсеньор? – спросил паж.

— Ничего, мальчик. Это я сам с собою говорю….

Уже к вечеру, подъезжая к стенам Блуа, бонаканцы услышали свирепый гомон толпы. Чёрный дым пожаров поднимался в темнеющие к закату небеса. Подъёмный мост был опущен, потому что оборвал кто-то подъёмные цепи, и вереница бежавших людей, многие из которых были полураздеты, непрерывно двигалась по нему, направляясь в отрытое заснеженное поле, где укрыться было вовсе негде, да никто из них об укрытии и не думал, а только о спасении жизни на краткие часы. Плач детей и жалобные выкрики женщин, а мужчины угрюмо молчали, не отвечая на вопросы.

— Кто и куда гонит этих людей, ло-Крузар?

— Гнев Божий, сеньор. Все они христопродавцы.

— Все? — спросил Ромаро, зло улыбаясь. – Все христопродавцы до единого, их жёны, дети и старики? Выгодная же у них торговля, клянусь святыми апостолами! В поле никто из них до рассвета не доживёт, потому что мороз крепнет, и плевок уже замерзает на лету. О, проклятые лицемеры, безумцы и нечестивцы! И это накануне похода ко Гробу Господню. Будет же воздаяние у престола милосердного Бога! А до той поры я сам воздам за это преступление по слабому разумению человеческому. Вели подать мне меховой плащ. Мы под стенами лагерем не встанем, а вступим в город ещё до утра. Построй людей в колонну по трое, и пусть трубач трубит сигнал. Копья, луки! Арбалеты вперёд! Я разгоню разбойников, пока есть ещё, кого спасти.

— А не так ли они поступали при взятии города Иерихона, от которого, как в Писании сказано, камня на камне не осталось, сеньор?

— Полно ло-Крузар неправедно Писание толковать, и не ко времени. В Иерихоне сильное войско стояло. Бог вёл предков этих людей на штурм, вооружённых и благословляемых Создателем. А большинство из этих еврейских оборванцев о том деле никогда и не слышали ничего. Пусть они садятся у наших костров, каждого из них накормить, мяса и горячего вина им. Одеть всех полураздетых в тёплое платье. Я покажу здесь безбожным пожирателям чужого хлеба, как бонаканские рыцари наказывают грабителей и святотатцев. Послать гонца к благородному шевалье Жану де-Брусси, коменданту Блуа.

«Благородный рыцарь де-Брусси! Здесь свершается дело, богопротивное и в особенности злое от того, что все мы приняли крест, который нас поведёт в Палестину на избавление Гроба Господня от поганых язычников, — писал на обрывке пергамента при свете наскоро запалённого воином факела ра-Рукор. – Шевалье, поддержи меня, ради Пресвятой Богородицы, на улицах, а я вступаю в город, дабы мы здесь позором не умылись». Ло-Крузар! Вели найти в городе еврейского купца именем Иакова бен-Меира, а евреи кличут его рабейну Там. Поторопись – он должен быть жив, он мне нужен живым, а не мёртвым.

Вереница пехоты, а в авангарде и арьергарде конница, двинулись узкими улочками Блуа. Рёв толпы покрывал леденящий свист ветра, и на головы воинов, вместе со снегом, сыпались перья и пух от перин, вспарываемых бесноватыми в поисках еврейских сокровищ. Несколько раз из окон выбрасывали детей и растерзанных женщин. Ра-Рукор ехал вереди колонны мрачный, как ночь. Наконец, прискакал воин с донесением о том, что Иаков бен-Меир жив и обороняется в своём доме, на совесть укреплённом, как все дома состоятельных горожан Блуа, и с ним два десятка наёмных швейцарцев. Ра-Рукор взял с собой полусотню пехотинцев, потому что конница в городе была неповоротлива, и пошёл в сторону дома отважного еврея.

Бонаканцы пришли еврею на выручку в самое время – наёмники уже оставили тонущий корабль и присоединились к разбойникам, среди которых рыцарь Ромаро с горечью видел то тут, то там страусовые перья рыцарских шлемов. Ему навстречу выехал верхом барон де-Буньоль, нормандский крестоносец, переживший ещё и Первый поход в Палестину, но вернулся из Иерусалимского королевства домой, потому что на его поместье претендовали соседи, и в доме не всё было ладно – жена его умирала. Вскорости после его возвращения она умерла, дом и всё имение оказалось бы в руках неразумных наследников, имя которым было – легион, если бы барон не вернулся. Сейчас он был уже глубоким стариком.

— Привет тебе, рыцарь ра-Рукор!

— Братский привет во имя Господа нашего Иисуса! Благородный де-Буньоль, что ты делаешь здесь, не прими за обиду этот вопрос, и почему пьяных простолюдинов не остановишь, как это рыцарю пристало, когда невинных грабят?

— О каких невинных ты говоришь, рыцарь? Они Христа распяли.

— А мне игумен монастыря святого Рона говорил, что они никак не могли Христа распять – не было у них права меча в то время в том краю. Его римляне распяли. А многие евреи тогда приняли веру христову – они были первыми христианами, как и все апостолы Спасителя евреями были.

— Они кричали: «Кровь его на нас и на детях наших!».

— Это кричали люди, допущенные во двор к наместнику Понтию Пилату – много ли их вместилось в его укреплённый двор? И все они, конечно, были на совесть проверены стражей. И какое отношение к ним эти люди имеют, которых сейчас убивают, а большинство из них об этой истории ничего и не ведает. Рыцарь де-Буньоль! Отведи своих людей, я атакую. Хозяин этого дома – мой старинный приятель, друг моего отца.

Де-Буньоль, сдерживая плясавшего на морозе жеребца проговорил:

— Святейший на время крестового похода строжайше воспретил посылать вызов на поединок. Я это веление наместника святого Петра не нарушу. И рисковать своими воинами не стану. Но ты вспомни этот случай, как разобьём неверных в Палестине и домой вернёмся.

— Добро. Ты благоразумный и благочестивый человек, рыцарь де-Буньоль. Я слов твоих не забуду — разбить бы язычников, а это дело непростое. Будет и для поединка время. Вместо себя выставишь любого из своих бесстрашных внуков. Отводи своих.

Ра-Рукор быстро построил свою полусотню в каре и рассеял грабителей, никому из них не принеся вреда – один только вид устрашающего квадрата воинов, ощетинившихся копьями, разогнал этих людей. На крыльцо дома, настежь распахнув двери, вышел почтенный Иаков бен-Меир. В то время ему исполнилось 46 лет. Это был высокий, сильный человек, с мужественными чертами лица – в самом расцвете сил. Левая рука его висела на ремне.

— О, благодарение Всевышнему! Мог ли я надеяться встретить друга в такой час? Войди в мой дом и будь почётным гостем. Твои храбрецы разместятся в каминном зале, и будет там для них всё, чего душа простого воина пожелает. А тебя, мой спаситель и друг, я приглашаю в покои отдохновения души. Чем я тебе воздам за твою благородную дружбу? – ведь против своих единоверцев ты пошёл.

— Мне, неоплатному должнику своему, чем ты воздашь? Привет тебе, почтенный Иаков! Я давал рыцарский обет заступаться за любого неправедно обижаемого, а ты, к тому же, друг мой. Чему ты удивился? – с улыбкой сказал ра-Рукор. – Но я не ходил на своих единоверцев и не разгонял их. Эти люди ведь ни во что не верят, кроме кубка вина и горсти серебра – что это за вера у них?

Дом рабейну Тама грабители больше не смели трогать, потому что Ра-Рукор разместил там своих пехотинцев и конников.

Утром следующего дня приехал гонец от де-Брусси, коменданта Блуа, и передал от его имени приглашение на совет. Было время завтрака.

— Что, скажешь на это, мой добрый друг? — грустно спросил еврея ра-Рукор.
Они сидели за богатым столом, полным диковинных яств и напитков. Иаков бен-Меир, задумавшись, пригубил из злотого тяжкого кубка.

— Вели, рыцарь, гонцу возвращаться со словами, что ты будешь через час. Сам же не ходи туда. Злодеи там собрались для того, чтобы тебе отомстить — расправиться с тобою.

Ра-Рукор воткнул нож в говяжий бок, от которого собирался отрезать, и вытер губы ладонью.

— Я на тебя разгневаться не могу, но могу обидеться, почтенный Иаков. Недостойно и несправедливо благородных рыцарей Креста подозревать в гнусном предательстве.

— Послушай, шевалье! Твои люди и кони отогрелись, отдохнули и досыта наелись и напились. Простимся с тобою до лучших времён, и уводи войско за стены Блуа. На свежих конях вы уйдёте от погони.

— О какой погоне ты говоришь? Я сюда людей привёл на соединение с войском короля Людовика, и вскорости мы уж будем на пути в Палестину.

— Неужто ты настолько легковерен? Ты обо мне не беспокойся. Я тут отобьюсь. Чернь уже напугана, а войско у меня по уши в долгу. Я жив останусь и дом свой сохраню…. А ты играешь в кости, поставив на кон собственную жизнь.

— Тебе не понять – не в обиду, почтенный Иаков….

И ра-Рукор, плотно позавтракавши с другом, не торопясь и вовсе ни о чём не беспокоясь – только печально было ему увидеть рыцарей Святого Креста, накануне того на его глазах опозоривших себя корыстным грабежом — облачился в парадные доспехи и в сопровождении всего троих воинов поехал по улицам Блуа к дому коменданта, своего старого боевого соратника – де-Брусси. Его знамя трепетало на морозном ветру — бесстрашный лев с белой розой в левой лапе и мечом – в правой, разгонял угрюмых прохожих оскалом смертоносных клыков.

В доме у де-Брусси бонаканского рыцаря ждали, и слуга поспешно провёл его в залу, где за широким столом собралось около двух десятков предводителей боевых отрядов, отправлявшихся в Палестину.

— Окажи честь, грозный рыцарь, раздели трапезу, — сказал Жан де-Брусси.

— Привет вам всем братья и соратники! – весело сказал ра-Рукор, а затем слуге. — Подай мне кубок вина, продрог я что-то. Не беда! Скоро согреемся под небом Святой Земли.

— Бретонский герцог королю не подчинился, но собирается в поход на свой страх. Ты не хочешь ли к нему присоединиться? – спросил барон де-Тренье, молодой воин с едва пробивавшейся бородой.

Ра-Рукор отпил из кубка и спокойно отвечал:

— Наши рыцари во множестве безбожной ереси предались. Здесь я человек чужой. К чему мне становиться под знамя мятежника?

— Мы не станем терпеть в своих рядах заступника за проклятых христоубийц. Тебя знаем, зла тебе никто не хочет. Силы твои невелики. Уходи – погони не будет.

— Заступился я за беззащитных. Окажи мне честь, прими вызов, и сразимся – немного развлечём благородных дам, — сказал ра-Рукор рыцарю де-Ларовон.

— Святейший наместник апостола Петра воспретил поединки. Да и не время дам развлекать. Послушай доброго совета. Ещё не поздно.

Тогда ра-Рукор встал, с грохотом опрокинув тяжёлое дубовое кресло. Он вынул свой тяжкий двуручный меч и вонзил его в расселину между каменными плитами пола так, что стальной меч стоял пред ним, будто христианский крест, вздрагивая, как живой. Набожно, в пояс поклонился и перекрестился.

— Я, Номаро Гонабро ра-Рукор – рыцарь волею тлосского рыцарского круга, барон Канукро, сеньор городов Тропарана и Голоари, маркиз Трунари, граф Монагро и Госкар, владетель многих замков, деревень и крепостей по всему Бонакану – клянусь Пресвятою Девой! Я ничего нечестивого не совершал и в помыслах, а только заступился за беззащитных, как велит мне мой рыцарский обет. И в этом походе ко Гробу Господню меня никто не остановит. Не меч сей, а Бог – моя защита! – он презрительно усмехнулся. – Святейший Папа Римский поединки воспретил. Так вы, благородные воины, дабы этого запрета не нарушить, нападайте все на меня одного.

Расталкивая оробевшую прислугу трое воинов ра-Рукора бросились к нему и встали в круг, обнажив мечи, белые лицами, как мел, но решительные. Номаро ещё мгновение помолчал, а потом вырвал свой тяжёлый меч из расселины.

— Этих моих людей отпустите с миром. Они вовсе ни в чём не повинны.

Никто не обратил внимания на эти слова его, и бонаканцы сражались несколько минут. Наконец, у ра-Рукора рыцарь де-Полнье отсёк правую руку, и тот упал на каменные плиты, поливая их алой кровью.

— Вассалов рыцаря этого отпустить с миром, как он просил. Он жив останется. Моего лекаря сюда, — сказал де-Буньоль.

Лекарь, которого звали Захрия Бен-Иегуда (как иначе могли звать его?) велел положить рыцаря на скамью. Привязать к ней ремнями.

— Этого не надо. Мне только кубок доброго Анжуйского. Делай своё дело, учёный человек!

Еврей пылающим факелом прижёг рану, чтобы остановить кровь и предотвратить её воспаление и обильно смазал оливковым маслом. Затем он, стягивая кожу, зашил культю воловьей жилой. Это было всё, что предлагала тогда наука такому раненному. Во время этой операции ра-Рукор негромко пел псалом по-латыни:

Сказал безумец в сердце своём: «Нет Бога!»
Они развратились и свершили гнусные дела.
Нет делающего добро – нет ни одного!

*
Больной ра-Рукор около месяца находился в доме де-Брусси, который никак не мог выступить в поход, потому что началась война герцога Бретонского с королём Людовиком VII, в которой ему поневоле пришлось принять участие, и он потерял много людей.

Однажды поутру, едва солнце светлыми лучами проникло в комнату, где лежал бонаканец, слуга, гасивший факелы на стенах, сказал:

— Благородный рыцарь, какой-то поганый еврей спрашивает тебя….

Вошёл Иаков бен Меир.

— О! – воскликнул Ра-Рукор. – Дорогой гость, лучшее лекарство для несчастного калеки.

Бен Меир вынул из-за пояса увесистый кожаный кошель и положил на одеяло.

— Благодарные евреи города Блуа собрали для тебя малую толику того, чем все мы обязаны тебе, славный рыцарь.

— Верни кошель и предай этим людям: «Не оскорбляйте подаянием того, кто из чести сражался, а не за подлое золото».

— Передам. Благородный ра-Рукор, что ты делать собираешься, когда на ноги встанешь?

Ра-Рукор долго молчал.

— Сражаться я могу и левой рукой – не хуже, чем правой. Но, Иаков, душа моя стонет, и сердце бьётся, как пленный воробей. Я постригусь в монахи, всё имущество своё – города, замки, деревни, леса, луга и угодья пахотной земли вместе с крестьянами — сделаю вкладом в монастырь святого Франциска. Остаток жизни своей проведу в келье, предаваясь покаянию и молитвам.

— Прощай, — сказал после долгого молчания еврей.

— Прощай!

Ра-Рукор уйдя в монастырь, научился писать левой рукой, как некогда сражаться умел левой не хуже, чем правой. Его епитимьей было переписывание Священного Писания, которое он за пятнадцать лет жизни в монастыре святого Франциска в Провансе, куда уехал, переписал шестнадцать раз – он умел писать быстро, без ошибок и красиво.

Поэтому я и предположил, что «История, достойная слёз (или мести)» была в краткие часы свободного времени написана им самим.