Тридцать лет

Тридцать лет

С утра моросило, а к обеду сильным ветром понесло крупу, и стало подмораживать.
— Ну, что там, на улице? — спросил Сергей, отрывая воспалённые глаза от монитора.
— Ой, мамочка, так морозит, так морозит. И ветер, и обледенело всё, — весело говорила разрумянившаяся девчонка, роняя пакеты с булочками, беляшами и пирожками. – Кофе есть ещё у нас? Тонька, кипяти чайник. Кто будет пиццу? Я три больших купила – с грибами, с сыром и…. Дядя Серёжа, ты на машине?
— Машина в ремонте.
— Жаль, а мы думали, хоть до метро, — послышались голоса его коллег.
В офисе было пятеро девушек, самой старшей двадцать четыре.
— Вечером добираться, — печальный голосок, — добираться так….
— Что – так? Мороза боишься? – Сергей встал, разминая спину и прижимая пальцами зажмуренные усталые глаза.
— Нет. А просто, когда холодно, темно — как-то грустно вечером ехать к бабушке.
— Ты с бабушкой живёшь? Найди бой-френда себе, что ж ты?
— Да ну тебя.
— Девчата, завтра выходные, а в понедельник точно будет машина на ходу, и снова стану вас развозить. Зойка, дай-ка мне пару беляшей. Пойду я к шефу. Заодно узнаю про деньги, как там с зарплатой.
Он прихватил бумажный пакет с беляшами и прошёл по коридору к дверям с табличкой. Шеф пил чай и говорил по мобильнику. Кивнул Сергею, приглашая за стол.
— Серёга, в среду будут деньги, — сказал он, складывая аппарат.
— Девки извелись. Заказов – туча. Деньги — всегда со скрипом. Это у тебя, прям, как правило.
— Наливай себе чаю. Надо их отпускать обедать в ресторан. Вот, рядом, «Консул», говорят, недорогой там этот бизнесланч, или как его?
— Не советую. Потому что они разорятся на таких обедах. Недорогой! У кого, знаешь, жемчуг мелкий, а у кого щи….
— Скажи им, в среду – будут деньги, а не перечислят – я из своего кармана выплачу. Такая клиентура, что ты хочешь? Это что у тебя? С мясом? А с картошкой нет? Мясо это, хрен его знает, откуда….
— Ты на машине домой? – Сергей включил чайник на столе у гендиректора и взял с подноса чистую чашку.
— Что-то я боюсь. Такой гололёд.
— Ну, и плюнь. У меня так и вовсе машина в ремонте. На тачке…. Доставай тогда из холодильника.
— О-о-ох! Сергей Анисимович! — шеф встал и подошёл к холодильнику. – Ладно. Когда вы мне заказ этот, иркутский?… Только что оттуда звонили.
— Смотри. Готовый диск с базой данных – полностью – во вторник, даже в понедельник вечером.
Шеф остановился посреди кабинета с бутылкой «Абсолюта» в руке.
— Слушай, так может, я тогда сейчас перезвоню в Иркутск и скажу, что, не во вторник, конечно, но хотя бы в четверг?
— Звони. Скажи, в среду точно высылаем. И отпусти сегодня всех пораньше. Такая погода, и добираться, кому на чём. Ты погляди в окно, пурга.
Через полчаса Сергей вернулся к себе в отдел. Девчонки просили его не курить, и, прежде чем войти, он, воровато оглянувшись, погасил окурок в коридоре на сияющем паркетном полу.
— Так. Милые дамы. Сегодня, ровно в пять часов вечера, чтоб тут духу вашего не было. Получка в среду. Это точно.
— Ура! Дядя Серёжа, дядя Серёжа!
— Теперь — только не галдеть, мне не мешайте. Я тоже не до полночи собираюсь тут париться. Наташа, сейчас начинай просматривать иркутские материалы, в смысле то, что уже готово. Я на тебя надеюсь, и чтоб ни единой запятой… сегодня начнёшь – понедельник, а во вторник всё должно от зубов отскакивать. Верочка, ты садись, прям, с Наташей рядом к компьютеру, и ей будешь помогать, разбираться. Остальные, каждая заканчивайте своё. Но иркутский заказ – в первую очередь .

Около семи вечера Сергей вышел из подъезда, поднимая ворот дублёнки. Он вышел в темноту, фонари почти не светили сквозь завесу густого, очень сухого, резкого снега, который бил в лицо, не давая глянуть перед собой. Он шёл в сторону метро против ветра, время от времени останавливаясь и поднимая руку, но машины двигались в снежном месиве медленно, никому было не до халтуры, а такси – и с огнём не сыскать. Не позавидуешь, кто сейчас за баранкой. Вот, проклятый Центр. Нужно купить сигарет. У метро он подошёл к киоску. Какая-то женщина покупала что-то. Лицо закутано было белым пуховым платком.
— Подождите. И ещё бутылку «Колы», и ещё упаковку салфеток…. А, это не салфетки? А что это?
— Слушайте, вы простите меня, но нельзя ли побыстрей?
— Жить торопитесь, молодой человек?
— Какой я вам молодой человек, на самом деле? Что вы….
— Так. И ещё пять пакетиков детской жвачки. Вот эти заколки у вас почём? А эта ветчина, вакуумная, почём?
Наконец, она отошла, с трудом волоча несколько пакетов с продуктами и всякой домашней ерундой. Сергей взял пачку LM и, опустив голову, почти вслепую, пошёл к входу в метро.
— Серёжа! Серёжа! Это ты?
Сергей остановился. Женщина, которая только что была у киоска, стояла перед ним, неловко пытаясь развязать запутавшийся платок. Все пакеты она взяла в одну руку, и ей было тяжело.
— Ты не узнал меня? Платок этот… чёрт!
Она освободилась от платка, и он увидел её лицо. Огромные синие глаза в снежном мареве казались чёрными и смотрели против снега, наполняясь слезами. Мгновение назад его лицо онемело от ветра и мороза, а тут жар бросился в голову, и по вспыхнувшим щекам покатились капли талого снега.
— Настя? Настя!
Он схватил её за руку, взявши у неё пакеты. Вязаная рукавица. Сергей рукавицу торопливо снял и взял в руку её горячую, влажную ладонь.
— Рука у тебя совсем ледяная. А почему ты без перчаток?
— Забыл на работе. Постой, Настенька. Постой. Сейчас. Сейчас.
Со всех сторон их толкали, толпа несла их к метро. Сергей потащил её за собой против потока замёрзших и рвущихся в тепло людей.
— Вот тут, где-то…. Сейчас мы с тобой зайдём….
Да где ж тут кафе? Было кафе, кажется. Вот. Они зашли в стекляшку. Оглушительно орала музыка. Полно пьяных.
— Сейчас. Вот сюда. Э-э-э! Парень, подойди! – они сели за столик. – Две чашки кофе принеси.
— Это чё, такой заказ? Ты чё, родной? Не врубаешься? Гляди, чё творится, и ты….
— Да погоди, браток. Я те отстегну. Только ты это…. Два стула отсюда убери.
— Да мне сейчас голову оторвут, гляди, сколько народу попёрло сразу. Знаешь, братан? За такие дела платить надо зелёными. А ты чё, бухать не будешь?
— Настенька, ты есть хочешь?
Она не отвечала, и глаза стали синими, и смотрели Сергею в лицо, и юные, чистые, девичьи слёзы стояли в глубине этих синих глаз. Глаза синие – будто Чёрное море у посёлка Дагомыс, где он когда-то снял комнатку для них. Как звали ту старую казачку? Она каждое утро приносила им на подоконник дыню или арбуз.
— Ну, так чё? Думай, у меня время нету с вами тута….
Последние, зараза, полсотни баксов. А не, не, не – есть же ещё казённых четыре штуки. Всё нормально, всё нормально….
— Держи вот, полсотни. И стулья, я тебя прошу, убери, а! И две чашки кофе.
Стало совсем тихо. Не было грохота музыки, не было говора сотни пьяных голосов, не было чужих, скверными помыслами и жгучей водкой искажённых лиц. Они были вдвоём. Вдвоём, будто много лет назад. Сколько?
— Тридцать лет, Серёженька, — тихо сказала Настя.
— Как? Тридцать лет? Тридцать? А как же это? Настенька! Как же ты? Почему ты…?
— Что?
— Почему же ты – совсем молодая?
— Серёжа, это потому, что я тебе приснилась, а ты приснился мне. А на самом-то деле, мы с тобою здесь встретились и сидим вот, но тридцать лет прошли. И мы… ты понимаешь? Мы оба – старые. По-другому ведь и быть не могло.
Появились две чашки кофе, но кофе был холодный, и они не стали его пить.

Тридцать лет тому назад Сергей учился в Институте, который назывался Иняз. А никаких компьютеров ещё не было. Даже слова такого не было. Зато было кафе «Лингва». Там выступал Вознесенский. Нет! Кафе «Лингва» уже не было. И Вознесенский уже был совсем не тот. И Сергей студентом уже не был. Но ещё была молодость. И была прекрасная девушка. Синеглазая и черноволосая. И был плацкартный вагон поезда «Москва – Сочи». Два боковых места. И она сказала, что хочет на верхнюю полку, чтобы к ней не приставали разные дураки.
Ему плохо спалось. Совсем рано утром, когда никто ещё не проснулся, он всё сидел, задумавшись, за столиком, не раскладывая свою полку, и смотрел в окно, а она устала, потому что полночи они проговорили – Бог весть о чём – разве вспомнишь теперь? И она спала наверху. Донская степь тянулась за окном, красное солнце вставало из-за горизонта над великим полем зеленеющей пшеницы. Прошла сонная проводница, Сергей спросил чаю. Нет, рано ещё. Он пошёл курить, по дороге напился тёплой, с запахом угольного дыма, железнодорожной воды из крана. И в тамбуре, затягиваясь сигаретой «Прима», он всё смотрел сквозь мутное стекло на ослепительное солнце над степью. Жаворонки в небе. Их не было слышно, но они видны были в бездонной высоте. А ещё выше, неподвижно остановившись, раскинув могучие крылья над миром, парил беркут. Так, что же случилось? Где это всё сейчас?
Тогда, давным-давно — он вернулся, снова сел за свой боковой столик и всё смотрел в окно. И вдруг ощутил восхитительно нежное прикосновение чего-то невесомого, лёгкого и необъяснимого, будто вздох ветра. Сергей поднял голову. Она свесила голову сверху, и её волосы густой волной струились вниз, заслоняя нежной тьмой его лицо – волосы, чёрные с отсветом бронзы – а сквозь эту солнечную тьму её волос синие глаза смотрели на него. Она ему улыбалась. Она ничего не сказала, а просто долго смотрела ему в глаза, улыбаясь.

Они заплыли очень далеко. Так далеко, что люди на пляже стали маленькими, будто игрушечными. Море, тяжело вздыхая, качало их на своей груди, совсем не замечая их – вечное море ничего ведь не знает о людях, которые плывут по нему – неизвестно зачем. И вот, низко над их головами пролетела с резким, тревожным криком чайка. Настя быстро подплыла к Сергею и крепко схватила его обеими руками за плечи. И смотрела ему в глаза широко распахнутыми синими глазами.
— Что ты, Настенька?
— Мне стало страшно.
— А сейчас?
— Вот, я держу тебя за плечи, и совсем нестрашно мне.

— Настенька, — сказал Сергей, — мы сейчас отсюда уйдём. Только мне нужно зайти в обменный пункт. Мы куда-нибудь поедем.
— Куда?
— Куда бы ты хотела поехать? Можно поужинать в ресторане.
— Поужинать? Зачем? Знаешь, Сергей, мне ведь домой нужно. Там ждут меня. Будут беспокоиться. Скажи, ты женат?
— Видишь ли…. Настенька, жена-то моя умерла. Так я с сыном живу. Ну, он женился, двое детей у них – внуки мои.
— А я с мужем живу. И с нами свекровь – она очень старенькая, девяносто два года ей. Дочка в Ле… в Пе…тербурге. А сын живёт в Италии. Он там работает и женился. И внуки тоже есть. Две внучки и один внук, — сказала она, мимолётно улыбнувшись. – Внук-то у меня итальянец наполовину. А почему ты тогда не позвонил?
Сергей знал, что она его спросит об этом. Он знал и в то же время почему-то надеялся, что этого не будет – не спросит она. Но она спросила.
— Я не знаю, Настенька. Не знаю, честное слово. Я часто сам думаю теперь, вспоминаю и думаю – с каждым годом всё чаще. Не знаю. Как-то, понимаешь, закрутилось всё. И до сих пор крутится, крутится всё – волчком.
— Да, — сказала Настя. – Это правда.
И тогда они оба оглянулись вокруг себя, и услышали грохот музыки, пьяные крики, увидели чужие лица. И они встали. Пошли к выходу. Настя закутывала голову платком.
— Э, слышь! Постой, друг. Вы чё, уже уходите?
— Да, уходим, — сказал Сергей. – Тебе спасибо. Отогрелись.
Официант был ровесник Сергею, то есть, лет под шестьдесят. Он работал в этом кафе, вероятно, потому что был когда-то боксёром. Это написано было у него на лице, нос перебит. Он достал из кармана бумажку.
— Ты возьми. А то как-то мне…. И кофе не пили. Да он холодный, — человек этот был сильно измотан, лицо серое, мешки под глазами, и засален был чёрный «смокинг» с атласными лацканами.
— Знаешь, не обижай, — сказал Сергей. – Оставь себе. Нам ведь это нужно было. Понимаешь?
— А! Понимаю. Давай. Ничего. Всё перемелется. Удачи!
— И тебе удачи. Давай, брат, держись.

Они ушли из этого кафе и на улице простились. И случилось так, что в этой жизни они никогда больше уже не увиделись.