О Жанне Иосифовне Кофман

Я тут в разговоре с одним человеком вскользь упомянул Жанну Иосифовну Кофман, которая когда-то была соседкой моей покойной матери по коммуналке. И вдруг — я вспомнил её! Как много лет я о ней почему-то совсем не вспоминал. И вот, теперь весь вечер я думаю о ней. И вот, сейчас попробую рассказать хоть самую малость, а большего-то я и не знаю о ней, вот что плохо!

Расскажу, что смогу, и как получится. Потому что, когда я набрал в Интернете это имя — а ведь она достойна более осведомленного и серьёзного биографа, чем я, уверяю вас! – когда я, значит, написал в http://www.mail.ru/   её имя, вот первое, что я обнаружил: «….профессор Джин Кофман (Jeanne Kofman)». Оказывается этот профессор, о котором я доселе не имел удовольствия ничего слышать, и по сию пору ищет снежного человека где-то в казахских степях. Возможно это какой-то родственник или однофамилец? Вряд ли.

Ну, я не стану драматизировать. Есть и другие статьи, где ничего не перепутано, а просто очень кратко написано, что Ж. И. Кофман и несколько других энтузиастов работали вместе с профессором Поршневым, пытаясь разыскать на Северном Кавказе этого неуловимого человека, о котором написано очень много, может быть – пусть Жанна Иосифовна меня простит – слишком много. О ней же самой больше ничего я не нашёл во Всемирной Паутине. Я, впрочем, не умею ещё ориентироваться в этих виртуальных лабиринтах.

О снежном-то человеке я, к сожалению, ничего толкового рассказать вам не могу, кроме того, что искали его многие незаурядные люди, его искали просто замечательные люди! Но Жанна Иосифовна, одна из них – великий человек, а это совсем другое дело. Не думаю, чтоб она читала ЖЖ или даже знала бы о его существовании. Но если бы она услышала или прочла, как я её характеризую – уверен, это вызвало бы у неё искренний и одновременно очень ядовитый смех. Она никогда не была скромницей, но очень не любила, как мне запомнилось, высокопарную лексику, которая была мне свойственна всегда – не думайте, что это я только к старости стал проявлять такую склонность. Я не знаю, жива ли она сейчас. Надеюсь, что жива. Она уехала во Францию, и я потерял её из виду. И не знаю, как найти её там, если, действительно, попаду в эту страну – на её родину, которую она любила, как только француженка способна любить. Я однажды сказал в какой-то связи:

— …. весёлая Франция….

— Миша! Что вы такое говорите? Как вы невежественны, простите. Ничего не знаете…. Милая Франция!

Итак, в 1971 году в коммуналке на Лиховом переулке, где жила моя мать, я познакомился с великой женщиной. Как часто случается, я на неё поначалу и внимания не обратил. Мать мне сказала:

— Очень интересная старуха, — моя матушка, помимо самой себя, всех своих ровесников считала стариками.

А настоящее знакомство произошло несколько позднее, при следующих трагикомических обстоятельствах.
Моя мама уехала в Ригу и ушла в море, а я остался жить в её комнате, поскольку поступил в институт. Примерно, через неделю соседка постучала ко мне и просила выйти на кухню, где должно было состояться общее собрание многочисленных жильцов квартиры. Не помню точно, сколько человек, а проживало там, кроме двух одиночек – меня и Кофман – ещё три семьи. На повестке дня собрания стояло два вопроса. Нам предстояло обсудить два заявления.

Первое поступило от гражданки N, которая утверждала, что гражданин NN в ветхой стене коммунального туалета, который Жанна Иосифовна, не обращая внимания на недоумение соседей, упрямо называла уборной, проделал дырочку и в эту дырочку подсматривал за тем, как гражданка N принимает ванную в соседней с туалетом ванной комнате.

Второе же заявление поступило от жены гражданина NN, которая утверждала, что гражданка N в отсутствие своего мужа и двоих детей-школьников приводит среди бела дня к себе в комнату некоего постороннего мужчину, а именно всем известного в доме дворника, который, в добавок ко всему, сам был женат и имел большую семью, и всё это никак, разумеется, не укладывалось в рамки морального кодекса строителя коммунизма. И для того, чтобы разобрать эти наболевшие вопросы, на кухне собралось около десятка совершенно взрослых людей, не считая малых детей и любопытных подростков. И собрание было открыто.

Наиболее социально активная жилица этой коммунальной квартиры…. Сейчас есть такое слово – жилица? Тогда было. И его употребляли даже в официальных документах. И вот, наиболее активная жилица зачитала сразу оба документа и, с согласия собрания, предложила высказываться по существу обоих заявлений сразу, поскольку их содержание было смежным – так она выразилась.

Когда она произнесла это слово, совершенно неожиданно послышался весёлый смех, а следом за ним взрыв отвратительной, истерической, матерной и всякой другой брани, особенно безобразной, так как она исходила из нежных женских уст. Кричали женщины, молодые и старые – все они были в ярости, и все кричали на одну пожилую женщину, которая всем своим видом и повадками сильно отличалась от остальных. Чем же она так отличалась от своих соседей? Ну, во-первых, на ней был великолепный джинсовый костюм фирмы Lee, который по тем временам стоил бешеных денег. Во-вторых, она курила американские сигареты. Но это, как раз, не самое главное.  Её морщинистое, всегда спокойное и в тоже время подвижное в минуты сердечного волнения лицо, улыбка небольших светлых, очень ясных глаз – вот что делало её почти несовместимой с этими людьми.

Она перестала смеяться и, продолжая улыбаться, сказала:

— Я прошу прощения за этот смех. Просто мне пришла вдруг в голову одна книжка. Очень смешная. Конечно, это было не к месту. Но, простите – не могла удержаться. Молодой человек, — неожиданно обратилась она ко мне. – Как вы думаете, что за книгу я сейчас припомнила?

— Двенадцать стульев, — сказал я.

Мы оба говорили, а вокруг нас бушевала буря ругани.

— Ну…. И это уже неплохо. Я же, признаться, вспомнила Зощенко, — её ровный голос безо всякого усилия покрывал визгливый крик несчастных коммунальных фурий. – Между нами возрастная разница так велика, что, думаю, я вполне могу сейчас пригласить вас к себе в комнату на чашку кофе, не рискуя вызвать подозрения в намерении нарушить строгие установления общественной нравственности, которые здесь сейчас наши с вами соседи могут обсудить и без нас.

— Нет, вы сперва подпишите коллективное письмо в домовой комитет! – закричала активная жилица.

— Домовой, — задумчиво и невозмутимо сказала Жанна Иосифовна. – Домовой это, кажется, персонаж русского народного фольклора…. Простите, Валентина Николаевна, это совершенно невозможно. Я не подписала ни единого коллективного письма такого характера за всю свою жизнь. И если позволите, я уведу от вас этого юношу, что бы он тут, как человек непривычный, не оглох, — она продолжала улыбаться.

Мы ушли с ней в её комнату, загромождённую походным снаряжением, так что едва можно было проходить от дверей к окну. Несколько женщин подошли к дверям и из-за них осыпали нас обоих дурацкими оскорблениями.

— Слишком громко, — сказала она. – Мне прислали великолепный диск Вагнера. Как вы относитесь к Вагнеру? Он ведь антисемит.

А я и знал-то о Вагнере тогда только то, что он был антисемитом, и под его музыку евреев загоняли в газовые печи. Но музыки этой я никогда не слышал.

Жанна Иосифовна поставила на очень дорогой импортный проигрыватель большую пластинку.

— Полёт валькирий. Это очень подходит к данному случаю, — сказала она, кивнув на двери.

И так мы с ней слушали потрясающую душу ужасом музыку великого антисемитского композитора, которая отчасти заглушила шум в коридоре. Свирепые голоса беспощадных крылатых посланниц одноглазого Одина, кажется, отпугнули женщин, измученных и почти с ума сведённых коммунальным бытом. Их голоса стали утихать. А Жанна Иосифовна в это время методически поворачивала ручку кофемолки.

Вот так я с ней познакомился.

*
Я очень надеюсь на то, что этот текст попадётся на глаза кому-то из друзей Жанны Иосифовны Кофман. Тогда можно будет исправить многочисленные фактические ошибки в её биографии, которые сейчас посыплются, потому что о себе она рассказывала мне отрывочно, как-то в разных редакциях, а было это очень давно, и всё спуталось в моей памяти.

В двадцатые годы во Францию приехал советский специалист (не помню, в какой области) по фамилии Кофман. Он познакомился в Париже с красавицей, известной в музыкальных кругах оперной певицей. Имени её я тоже не помню. Возник бурный роман, который длился никак не меньше двух лет, поскольку в результате на свет появилось двое детей, девочки. Затем Кофман был отозван в СССР. Мать Жанны Иосифовны очень тосковала, и в середине тридцатых годов с двумя юными дочерьми, очертив голову, она приезжает к возлюбленному в страну победившего пролетариата. Вскорости Кофман был арестован и погиб, его жена тоже, кажется, арестована. Девочки же каким-то образом живут, учатся, и к началу войны Жанна Иосифовна уже имеет диплом врача, она хирург. Работает, кажется, в Первой Градской. О её сестре я, признаться, совсем ничего не знаю, хотя и виделся с ней несколько раз в Лиховом переулке. Кроме медицинского образования, у Жанны Иосифовны было к тому времени звание мастера спорта СССР по альпинизму.

Начинается война. Жанна Иосифовна рвётся на фронт, но у неё в паспорте написано «француженка», она дочь врага народа, её мать находится в ГУЛАГе. Её не призывают, вплоть до 1942 года. В октябре же 41-го она была свидетельницей панического бегства населения из Москвы. В больнице, забитой раненными, почти совсем не осталось врачей и опытных медсестёр, кроме нескольких молоденьких девчонок, среди которых была и она. Жанна Иосифовна, как уже сказано, была француженкой. Она всегда была воинственна, восторженна и непримирима к трусости и малодушию. Она всегда с отвращением вспоминала людей, врачей, которые бросили больных, думая лишь о спасении собственной шкуры.

В1942 году её, наконец, призывают в армию. Её призывают в качестве инструктора по альпинизму. Однажды я принёс ей кассету с записями Высоцкого, и в частности там была баллада о войне в горах, и там по тексту, все помнят: немецкой дивизии «Эдельвейс», укомплектованной профессиональными альпинистами противостоят такие же альпинисты с советской стороны. Жанна Иосифовна была возмущена и оскорблена. Высоцкий ошибался. Он часто, кстати, ошибался, как всякий романтик. Все советские альпинисты – просто все – были призваны на фронт в 41-м, поскольку тогда ещё Сталин и в страшном сне не мог подумать о войне на Кавказе. В 42 году в горы поэтому спешно направляются сибиряки и части, сформированные из моряков Черноморского флота – гордость и надежда советского командования, потому что эти люди дрались отчаянно. Но их мужество и привычка к экстремальным условиям никак не помогали им в горах. Множество советских солдат погибло на Кавказе, даже не войдя в соприкосновение с противником. Они попадали в лавины, тонули в снегах (это были не сибирские снега), и во многих случаях просто не могли выполнять боевую задачу, не умея совершать в горах эффективные маневры. Часто не могли даже понять, откуда их косят пулемётным огнём. Там Жанна Иосифовна воевала.

Вот как она мне рассказывала об этом. Она не обязана была ходить в атаки. Но она хотела драться! Командир показал ей куда-то далеко вверх:

— Вон там они. Оттуда ведут огонь. Может, не пойдёте? Останавливаться нельзя. Если вы остановитесь, я вас обязан застрелить, она посмотрела и увидела, что наверху, действительно, что-то делают какие-то люди.

— Я не остановлюсь!

Сначала ползли в гору, потом командир встал, с пистолетом, что-то выкрикнул и побежал. Все побежали наверх. Она бежала со всеми, но обнаружила, что, пока ползла, у неё вывалился каким-то образом штык-нож. Жанна Иосифовна повернула обратно, искать штык.

— Дура! Вперёд! Девять грамм получишь в лоб….

Пока бежала, она ни разу не выстрелила:

— Я как-то забыла о том, что нужно стрелять из автомата.

На вершине высоты лежало несколько трупов.

— Где же остальные?

— Отступили. Куда они могли отступить? Вернее всего, они где-то недалеко укрепились и снова начнут обстреливать нас. А где они? – вот это Жанна Иосифовна знала.

За войну у неё были ордена и медали, которые ей вернули после реабилитации. Потому что после войны или ещё до её окончания её посадили.

Она всегда носила колодку. Однажды я прочёл ей стихи (Слуцкого? Смелякова?):

Орденов теперь никто не носит,
Планки носят только чудаки.
Да и те, наверно, скоро бросят –
Сберегают пиджаки.

— О Боже! Кто, какой мерзавец мог написать эти отвратительные слова? Его надо бы расстрелять!

В пятидесятые годы профессор Поршнев набирает людей в экспедицию на Памир с целью найти там снежного человека. Жанна Иосифовна приняла участие в этой экспедиции в качестве врача и инструктора по альпинизму. С этого момента вся её жизнь перевернулась.

Но вот что мне сейчас в голову пришло. Уже написанное я вышлю в свой журнал и подожду часа два. Может, откликнется кто-то, знавший Жанну Иосифовну. Хорошо бы исправить то, в чём я уже ошибся, и мне очень не хватает подробностей её деятельности в Географическом обществе, вообще, как шла по нисходящей вся эпопея с поисками снежного человека. И я потом допишу историю моих отношений с ней. Мне-то эта история дорога, независимо ни отчего, но писать о ней, толком не зная о её мучительных трудах, неправильно. Это будет не она.

======

wolf_larsen послал мне несколько ссылок, за что я ему очень благодарен. Среди них:

http://alamas.ru/rus/about/Kofman_r.htm  Там её портрет. Вот гляжу в это прекрасное лицо и наглядеться не могу. Но спутал я – глаза-то у неё вовсе не светлые, а тёмные. Именно такой она и запомнилась мне, а вот глаза забыл.

Оказалось, что девятого мая Жанна Иосифовна была в Москве, у Белорусского вокзала вместе с другими ветеранами, и она сказала корреспонденту «Труда»: «Перед войной мои родители приехали работать в Москву», — и всё о судьбе родителей. Я сперва что-то очень по этому поводу разволновался и даже возмутился, а потом подумал, что она права была. И без того, впервые за 60 лет это вышел не праздник, а только бесконечные выяснения личностей. Зато я теперь знаю, как мне её найти. Это оказалось очень просто, при наличии Интернета. А вот решусь ли я увидеться с ней – не знаю.

Итак, Жанна Иосифовна была захвачена этим движением, которое у меня с самого начала не вызывало никаких сомнений. Я твёрдо знал и сейчас знаю, что ни одно живое существо, вне крупного населённого пункта, конечно, не сможет, если его ищут, долго укрываться так, что его никто не поймает, или, не сфотографирует достаточно ясно, или уж на худой конец не застрелит. Это возможно только в большом городе, да и то – как верёвочка не вейся. Это я ей не раз говорил откровенно, а она сердилась и обижалась. Но всё же она предложила мне как-то поехать на сезон с ней в Дагестан. Я отказался. Сказал, что считаю неправильным поехать, если не верю в возможность успеха. Почти сразу я пожалел, но поздно было. Она дважды никогда ни о чём не просила никого.

Получилось же ещё хуже. Я, толком не подумавши, ей предложил взять с собой компанию своих знакомых. Ребята эти были хорошие (в Москве), но повели себя очень плохо в экспедиции. Они там просто ничего не делали, пьянствовали и до хрипоты спорили о судьбах мира – последнего же она, в особенности, на дух не переносила. Пьянство она б им может и простила, а пустопорожней болтовни не простила. Безделья, конечно, тоже. Один из них сказал мне, вернувшись:

— Да ладно тебе, Мишка! Приехать на Кавказ, да ещё там работать?

Из-за этих негодяев мои отношения с Жанной Иосифовной сильно сократились. Она меня не упрекнула, а просто меньше общаться мы стали. А помощь моя ей была очень нужна. У неё были люди, совершенно не способные или, как минимум, не привычные к работе в полевых условиях, и при отсутствии средств, негде было взять толковых рабочих. И её окружали фантазёры, с которыми хорошо было теоретизировать, но невозможно было работать в горах. Почему я с ней не поехал? Я много раз бывал перед нею виноват. Просто был я тогда молодой дурак. А сейчас поздно.

Долгие часы в первое время нашего знакомства я проводил у неё в комнате, читая множество рукописей с записями свидетельств различных случаев появления алмасты. Пока она не заметила, что я скорее отношусь к этому, как к увлекательному литературному материалу. Это её очень обидело, а я не озаботился это скрыть от неё.

Я вспомню несколько случаев, которые мне особенно запомнились. Но я имею в виду не случаи явления снежного человека, конечно. Я о Жанне Иосифовне хочу вспомнить.

Жила она очень бедно, хотя зарабатывала очень много по тем временам. Это сейчас она действительный член Географического общества и почётный Председатель Российского общества криптозоологии. Тогда же никакого общества криптозоологии, вообще, не было, насколько мне известно. А Географическое общество денег почти не давало ей, или какие-то символические суммы, кое-что из оборудования, был получен, например, совершенно новый «Газик», это было ей очень нужно, но этого было до слёз мало для проведения работ очень обширного объёма, о которых она мечтала. Значительная часть расходов на эти работы оплачивала она из своего заработка переводчика. Ей нельзя было печатать на машинке после десяти часов вечера. Соседи написали в КГБ, что у Кофман в комнате стоит машинка с латинским шрифтом. И приходил какой-то идиот — разбираться. Они очень сильно донимали её, и, как она не крепилась, я видел, что ей ужасно трудно. Она редко говорила что-то злое. Но однажды, пользуясь тем, что на кухне, кроме меня, никто этого не мог понять, сказала мне:

— Ну вот, а вы ещё сомневаетесь в существовании переходного вида.

Однажды я пришёл домой и обнаружил, что на кухне, на моём кухонном столе стоит какая-то очень респектабельного вида дама и лыжной палкой тычет в вентиляцию, которая была под очень высоким потолком как раз над моим столом.

— Простите? – сказал я.

И дама очень многословно ответила мне по-французски.

— Ага, — сказал я. – Понятно. А можно узнать, что это вы делаете?

И она снова отвечала мне на этом мелодичном языке воинов, философов и поэтов.

— А где Жанна Иосифовна?

— …….

А дама-то эта была не больше, не меньше, как жена сына генерала де-Голля, невестка то есть. Её странное поведение объяснялось тем, что пацаны затолкали в вентиляцию на крыше — котёнка, он провалился до нашего первого этажа, жалобно мяукал, и мадам де-Голль пыталась его оттуда вытащить.

Сын де-Голля работал простым врачом, и это меня очень поразило, как и то обстоятельство, что сам генерал жил на пенсию, положенную ему, как ветерану войны. Спустя несколько лет Жанна Иосифовна перевела мне, строго хмурясь, письмо к ней, которое начиналось словами: «Мадам! Франция овдовела». Генерал де-Голль был похоронен под простым большим железным крестом, надпись под которым гласила: «Рыцарь де-Голль»,  — невозможно забыть скорбное и гордое выражение лица Жанны Иосифовны, когда она рассказала мне об этом.

Ещё немного о рыцарях. Я что-то брякнул о тьме Средневековья.

— О, Боже! Миша!

Она прочла мне целую поэму о Средневековье. Она читала мне наизусть по-старофранцузски целые куски из «Песни о Роланде», говорила что-то по-латыни, но это выходило у неё так выразительно, что мне не требовалось перевода. Рыцарство! Рыцарство было прекрасно. И христианство, оживлённое культом прекрасной дамы, которая в сознании неустрашимого паладина преображалась в Богородицу, было прекрасно. И человек, требующий от себя невозможного во имя таинственной правды, был прекрасен. И я это хорошо запомнил. И хотя я совершенно с этим не могу согласиться, но я и спорить с этим никогда не буду, потому что это слишком красиво звучит для того, чтобы быть опровергнутым ничтожными фактами.

Всего несколько раз она вдруг говорила мне на кухне или постучав в дверь:

— Хотите кофе?

Это значило, что ей очень плохо. Мы тогда молча пили кофе, и она изредка взглядывала мне в лицо с каким-то неясным вопросом. Сейчас я думаю, что она хотела спросить меня:

— Ты-то, по крайней мере, меня в спину не ударишь?

Её мать ещё была жива. Я не знаю, где она жила постоянно — может быть, у сестры или в больнице, но иногда, очень редко, она появлялась у Жанны Иосифовны. Она в конце жизни вдруг забыла русский язык. Напрочь. Будто и не знала никогда. Специально для неё включался телевизор. Она внимательно смотрела на экран. Однажды что-то сказала, не отрываясь. Жанна что-то ответила, а она снова что-то сказала и продолжала смотреть передачу.

— Хотите, Миша, я переведу вам, что за разговор у нас сейчас вышел с мамой? Она сказала мне:

— Жанет, этот приятный молодой человек, вероятно, говорит что-то очень интересное, но я немного устала.

— Мама, достаточно повернуть ручку телевизора….

— Ну, что ты. Это неудобно. Кажется, он тоже устал. Заканчивает.

Мать она любила, и ей было вовсе не смешно. Потом она рассказала мне, что застала как-то мать, когда та меланхолично разрывала на мелкие куски драгоценную партитуру с автографом Дебюсси, его давний подарок ей.

— Мама, что ты делаешь?

— А зачем это мне? Клод мне больше никогда не предложит ничего исполнить, я даже не знаю, куда он девался.

О собаке, которую звали Фокс.

Это был очень дряхлый пёс, помесь фокстерьера с дворнягой. Он ужасно линял, не выпускать его в коридор было трудно, и поэтому мой день начинался с того, что рано утром сквозь сон я слышал, как Жанна Иосифовна, выметая в коммунальном коридоре шерсть своей собаки, тихонько, почти шёпотом напевала Марсельезу. К оружию, сыны отечества!

Однажды она гуляла с Фоксом. Канализационный люк был открыт, и там что-то ремонтировали. Собака с любопытством стала принюхиваться и подошла к люку. В это время оттуда вылез рабочий и зачем-то ударил пса обрезом резинового шланга:

— Скажите, зачем вы ударили моего старого друга?

*
Жанна Иосифовна Кофман – великий человек. Я с этого начал и сейчас хочу пояснить.

Я знаю, что Жанна Иосифовна Кофман сумела собрать в Дагестане, в подтверждение гипотезы о существовании переходного от обезьяны к человеку вида, огромный фактический материал. И мне придётся, я не могу не сказать здесь, что весь этот колоссальный труд она проделала практически одна, находясь в невыносимых материальных и моральных условиях.

Ей пытались помогать люди, которые скорее могли помешать – это были московские интеллигенты, блуждающие в потёмках социалистической действительности в поисках какого-то достойного занятия. Один такой человек, например, встретившись с неким экстрасенсом, позволил убедить себя, будто в определённый этим шарлатаном день и час, в определённой точке ямальской тундры он встретит снежного человека. И этот несчастный вылетел на Ямал в самом конце лета, кажется, даже в начале сентября. Он ушёл в тундру без оружия, потому что экстрасенс убедил его в том, что это существо не выйдет к вооружённому человеку. Он ушёл туда в резиновых сапогах! Выпал снег и укрыл его навсегда. Жанна Иосифовна со свойственной ей в подобных обстоятельствах энергией сумела организовать поисковые работы, в которых даже моя мать принимала участие, вылетев Салехард, где у неё были знакомые в Рыбнадзоре. Но всё было напрасно. В Заполярье шутить нельзя никогда и ни по какому поводу – тамошняя природа шуток не понимает.

Ещё один эпизод.

Жанна Иосифовна у телефона, в квартире, по счастию, нет никого, кроме меня:

— Здравствуйте. Моя фамилия Кофман. Звоню по поручению руководства Всесоюзного Географического общества. Готовится экспедиция в Ногайские степи (она и там хотела работать). Необходима сыворотка от укусов ядовитых змей. Оплата наличными. Так. Я записываю. Спасибо.

Снова набирается телефонный номер:

— Здравствуйте. Моя фамилия Кофман. Звоню по поручению руководства Всесоюзного Географического общества. Готовится экспедиция в Ногайские степи. Необходима сыворотка от укусов ядовитых змей. Оплата наличными. Так. Я записываю. Спасибо.

Снова. И так раз пять. Наконец, она выходит на кухню.

— Мне нужен простой медицинский препарат. У меня есть деньги для того,  чтобы купить его….

Внезапно она схватила литровую банку с томатной пастой и запустила ею в стену, прямо над газовой плитой:

— Но проклятые сумасшедшие! Когда же я избавлюсь от них! – мы вдвоём спешно отмывали стену и заляпанную коммунальную плиту, и она долго не могла успокоиться. – О, Боже! Миша! Ведь это так просто. Почему? Почему?

Это был вопрос, на который по моему нынешнему убеждению никогда не будет найден ответ. Она задавала много подобных вопросов. Один из них – ко мне:

— Не понимаю, зачем вы пьянствуете. Ведь это же напрасная трата времени! – Жанна Иосифовна ничто так не ценила, как время, потому что она – человек великого труда.

Но проклятое время постоянно работало против неё. Почему?

О победе над фашизмом

Мне всегда казалось очевидным, что победа над фашизмом была одержана антигитлеровской коалицией, в которой СССР оказался вынужденно. Именно поэтому с первых дней войны советскому народу объявили, что он ведёт Великую Отечественную войну, защищая Социалистическое Отечество, а вовсе не сложившийся к тому времени миропорядок, которому фашистская Германия и её союзники угрожали.

После падения Германии СССР вплоть до конца 80-х годов угрожал этому миропорядку, и Бог весть, чтоб случилось, если бы не он не рухнул вследствие экономических и некоторых других причин — в частности от того, что у молчаливых миллионов (слово народ я уж боюсь упоминать) не лопнуло терпение, отчего необходимость закругляться встала перед партноменклатурой, как реальная необходимость. Что я имею в виду, когда пишу, лопнуло терпение? Люди всё меньше стали работать и всё больше растаскивать по домам совершенно бесхозное достояние развалившейся экономики. Молчаливые миллионы стали саботировать социалистический способ производства и социалистический образ жизни. Молчаливые миллионы всё решили. Не Горбачёв, не диссиденты, не международные жидо-массонские заговорщики, а молчаливые миллионы граждан величайшей и жесточайшей в мировой Истории тирании.

Я никогда не употребляю никакой брани письменно, помимо прямой речи в художественном тексте (очень редко и, как правило, неудачно). Не стану отвечать на брань. И прошу за меня в таких случаях не заступаться.

(04 2005)

***

Вот я решил выслать сюда некоторые соображения по поводу, который, как я убедился, вызывает волнение и даже мучительные истерики у взрослых, умудрённых опытом и достаточно образованных людей. Всё это продумано мною много лет назад, не потребует усилий, а для меня лично это очень важно.

Однако, вопрос серьёзный. В России особенно. Он решения в интеллектуальной среде не получил, не смотря на горячую дискуссию в течение всей российской Истории. Наоборот, по-прежнему является предметом яростных распрей. А историческое развитие в течение всего XX столетия пошло так, что и перед Европой стоит этот роковой комплекс проблем, а значит, это важно для всей планеты, решает судьбы её на тысячелетия вперёд. Я приведу всего две цитаты из комментариев к моему журналу в ЖЖ.

Я позволил себе выписать из комментариев одной женщины, которая умудряется разумно аргументировать, легко обходясь без брани и злобных выпадов личного характера:

«Что значит «беспризорный народ»? И кто это должен о нем заботиться? И что значит «мы такого народа не достойны»? Кто эти великолепные «мы», стоящие над народом и готовые о нем снисходительно рассуждать?»

«Неужто Вы думаете, что без поддержки «беспризорного» народа (или значительной его части) коммунистический режим долго бы продержался?»

А вот отрывок из анонимного комментария, более резкого, эмоционального и значительно менее, так сказать, партикулярного. Автор, молод, категоричен и не склонен к рассуждениям академического характера:

«А им что надо, сопереживание? Понимаете, никакое деятельное участие со стороны (помимо терапии разве либо изоляции от пойла) не отвратит их от водки. Потому что не в водке дело. И сопереживание тут губительно», — последнее я привёл как пример отношения к миллионам соотечественников, отношения, принятого интеллектуальной частью общества или же людьми, которые в силу рода занятий к этой части механически примыкают, безо всякой попытки критически осмыслить эту беспощадную точку зрения.

Из «Бориса Годунова». Беседа двух властителей российских судеб:

Ц а р ь
…дай сперва смятение народа
Мне усмирить.

Б а с м а н о в.
Что на него смотреть;
Всегда народ к смятенью тайно склонен:
Так борзый конь грызет свои бразды;
На власть отца так отрок негодует;
Но что ж? конем спокойно всадник правит,
И отроком отец повелевает.

Ц а р ь.
Конь иногда сбивает седока,
Сын у отца не вечно в полной воле.
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн,
Смиритель бурь, разумный самодержец
Так думал и — его свирепый внук.
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже

Если я правильно понял Пушкина, он в финале трагедии осуждает такое отношение к народу и предупреждает об опасности. Хрестоматийное: «Народ безмолвствует». Пушкин имеет в виду: Народ угрожающе безмолвствует. Не так ли? Народное угрожающее молчание прерывается Разиным, Пугачёвым, а потом и крушением российской державы.

Народ, таким образом как социальная общность внутри нации не требует никакого специального определения. Что такое народ и что такое не народ – для величайшего русского мыслителя очевидно. Он нигде такого определения не даёт. Попросту: Народ – народ и есть.

Не мне же браться за то, чего Пушкин не стал делать?

Вплоть до конца шестидесятых годов XX века в России никто ни разу не высказал сомнения в существовании социальной дифференциации внутри национальной общности и в частности определённого деления на народ и просвещённую его верхушку, которая отделена от народа спецификой образования и воспитания. Ведь до XVII века образованный русский образован был по-гречески, а после петровских реформ и даже несколько ранее – по-западноевропейски. Это обстоятельство положило между народом и интеллигенцией (я здесь употребляю этот термин, определяя социальную принадлежность, а не как иначе) непреодолимый барьер непонимания.

Позднее, в ходе борьбы русской интеллигенции с деспотической властью и Православной церковью, более или менее неожиданно для европеизированных русских интеллигентов обнаружилось, что народ не хочет коренных перемен, не испытывает ненависти к Романовым, и верит в Бога, вовсе не «почёсывая задницу», как это показалось Белинскому, а очень искренне и упорно, часто фанатически. Это вызвало среди людей, готовых пожертвовать и часто жертвовавших народу свои молодые жизни, горькое разочарование и обиду. Во времена В. И. Ленина у него и его соратников эта обида переродилась уже в свирепую ненависть.

Отдельно хочу напомнить, что до середины 30-х годов в лесах скрывались вооружённые люди. Народ, в отличие от интеллигенции, совершенно большевиков не принял, он им покорился, не имея достойного руководства для борьбы с этой бедой.

Орджоникидзе, проезжая со Сталиным российский Юг, решился напомнить:

— Коба, здесь умирают с голоду.

— Пусть подыхают, — сказал Сталин. Они саботируют.

Почему же просвещённая часть национальной общности несёт за народ ответственность? Да потому что она призвана сформировать национальную идеологию, способную народ организовать и защитить от него самого, ни в коем случае не предлагая ему никакой наркологической терапии и никой изоляции от «пойла». Это бесполезно.

Необходимо оговориться. Система религиозных представлений может быть частью национальной идеологии, но никак не представлять её целиком, поскольку религия целого ряда вопросов национального бытия не касается по определению.

Всё, о чём я сейчас, быть может, очень путано высказался, не имеет отношения к поискам «национальной идеи». Национальная идеология, о которой я говорил, это столетиями сложившаяся система взглядов на мир, а ни в коем случае не сиюминутный лозунг.

Русский народ беспризорен, потому что мы далеки от него. Именно так далеки, как далеки были декабристы, Герцен, которого они разбудили, и так далее, и Ленин, который это отметил, и я который это сейчас пишет, и вы, которые это сейчас читают (многие, увы, закипая).

О мемуарах Маннергейма

В 2003 году, в Москве, в Вагриусе вышла книга мемуаров Маннергейма. Недавно я прочёл её, с трудом продираясь сквозь сухой, канцелярский текст, вышедший из-под пера старого, строгого офицера, который на исходе своих дней, бесстрашно глядя в сумрачное прошлое, фиксирует события своей биографии, будто докладывая высшему командованию о проведении боевой операции. Он безупречно и беспощадно отмечает свои ошибки и промахи, их причины, ошибки противника, его промахи, действия всегда ненадёжных и неверных союзников, вереницу предательств, невозмутимо ведёт счёт горьких разочарований, утрат — потери, потери, снежные поля, где лежат тысячи его верных солдат. Всё одинаково точно и хладнокровно.

Трезво отдавая себе отчёт в том, что эта операция (так – о жизни своей) не может быть признана вполне успешной, нельзя однако, не отметить, что поставленная предо мною боевая задача в самом общем плане была выполнена, с Божьей помощью и благодаря героизму и стойкости вверенных мне вооружённых сил, не смотря на большие и порою неоправданные материальные и моральные жертвы, — но это не цитата, я просто попытался скопировать его манеру выражаться.

А это уже цитата: «В моей личной жизни… произошли перемены: в 1892 году я сочетался браком с госпожой Анастасией Араповой. Её отцом был генерал-майор Николай Арапов, входивший в свиту Его величества. В прошлом он также был кавалергардом», — это и ещё два — три таких же беглых, но чётких, деловых упоминаний – вот и всё о его личной жизни. У него были двое дочерей. Жена, судя по фотографии, вовсе не  красавица, но выражение её лица мягко и светлая улыбка добра. Случались годы, на протяжении которых он ничего не знал об их судьбах.

Есть короткий отчёт о разговоре с ясновидящей, которая успокоила его в 1917 году: его дочери живы, и всё. Он это никак не комментирует. Вряд ли он серьёзно относился к такому шарлатанству, но с ясновидящей барона Маннергейма познакомила в Одессе леди Мюриель Паджет. Неприлично было бы выразить сомнение. «В те дни мне часто приходили мысли о судном дне, и я совсем не удивился, когда 8 ноября газеты написали, что Керенский и его правительство свергнуты».

Я приведу ещё несколько цитат из этой книги.

В 1940 г. Черчилль сказал по радио, обращаясь к народу Великобритании: «Одинокая Финляндия, эта достойная восхищения, гордо сражающаяся страна, стоящая на пороге смертельной опасности, показывает, на что способны свободные люди. То, что Финляндия сделала для человечества, неоценимо. Мы не знаем, какая судьба выпадет на долю Финляндии, но, будучи свидетелями скорбной драмы, остальная часть цивилизованного мира не может равнодушно относиться к тому, что этот мужественный народ Севера будет разбит превосходящими силами и ввергнут в рабство, что хуже смерти. Если свет свободы, который так ясно ещё сверкает на Севере, погаснет, это будет возвращением к временам, во мрак которых канут результаты двухтысячелетнего развития человечества, не оставив ни малейшего следа». Как тут не вспомнить Толкиена? Здесь определённо видны исторические источники его творчества.

1941 год. Из стокгольмской газеты «Дагенс ньюхетер»: «Следовательно, финским вооружённым силам сейчас по требованию Британии следует уйти на границу, которую Советская армия насильственно растоптала своим сапогом. И это после того, как финны отбросили врага на восток от этой границы».

«Премьер-министр Черчилль – Фельдмаршалу Маннергейму. Лично, секретно, в частном порядке.

Я очень огорчён тем, что, по моему мнению, ожидает нас в будущем, а именно то, что мы по причине лояльности вынуждены через несколько дней объявить войну Финляндии. Если мы это сделаем, то станем вести войну, как того требует ситуация. Уверен, что Ваши войска продвинулись настолько далеко, что безопасность страны во время войны гарантирована (Ни слова о том, что может произойти с Финляндией после окончания войны. Беглый), и войска могли бы остановиться и прекратить военные действия. Не нужно объявлять об этом официально, а просто достаточно отказаться от борьбы военными средствами и немедленно остановить военные операции, для чего достаточным является суровая зима, и таким образом де-факто выйти из войны.  Я надеюсь, что в силах убедить Ваше превосходительство в том, что мы победим нацистов. Я сейчас испытываю  к Вам гораздо больше доверия, чем в 1917  — 1918 годах. Для многих английских друзей Вашей страны было бы досадно, если бы Финляндия оказалась на одной скамье вместе с обвиняемыми и побеждёнными нацистами. Вспоминая приятные наши беседы и обмен письмами, касающимися последствий войны, я чувствую потребность послать Вам чисто личное и доверительное сообщение для раздумий, пока не поздно.
29 ноября 1941 года».

«Фельдмаршал Маннергейм – Премьер- министру Черчиллю. Лично, секретно, в частном порядке.
Вчера я имел честь получить  переданное мне через посла США в Хельсинки Ваше послание от 29 ноября 1941 года. Благодарю Вас за то, что Вы дружески послали мне эту частную весточку. Уверен Ваше превосходительство понимает, что я не в состоянии прекратить осуществляющиеся сейчас военные операции, прежде чем наши войска не достигнут рубежей, которые, по моему мнению, обеспечат нам необходимую безопасность. Было бы жаль, если эти военные действия во имя защиты Финляндии приведут к конфликту с Англией, и я был бы очень огорчён, если бы Англия посчитала необходимым объявить войну Финляндии. Посылая эту личную телеграмму, Вы проявили весьма дружеские чувства в эти тяжёлые дни, что я очень высоко ценю.

2 декабря 1941 года».

«Если бы я мог считать обращение премьер-министра Черчилля инициативой исключительно английской, то, доверяя его пониманию и умению хранить тайны, мог бы ответить в более откровенной и точной форме. К сожалению, в сложившихся тогда условиях, это было невозможно, поскольку приходилось предполагать, что инициатива британцев является результатом нажима, оказанного русскими (что позднее и подтвердил Черчилль в своих воспоминаниях), и что лица, пославшие это обращение, обязаны известить Москву о содержании ответов….»

В каком ужасном положении находились эти люди, и какие смрадные тени нависали над ними обоими!

«Нужно ли финским войскам выступить вместе с Красной Армией против Германии, которая, правда, в 1939 году «продала» нас, а сейчас уже более года являлась и, видимо, будет являться и далее, нашей единственной защитницей от экспансионистских стремлений русских?»

Весной 1941 года Маннергейм обращается в Международный Красный Крест за помощью в содержании советских военнопленных, которая соответствовала бы условия Женевской конвенции, не смотря на то, что СССР эту конвенцию не подписал. Всего за последующие два года Красным Крестом было с этой целью передано Финляндии около 30 000 стандартных пятикилограммовых пакетов с продуктами и табаком. Лекарства и продовольствие поступали и от Американского и Швейцарского комитетов Красного Креста. Нет смысла упоминать о том, в каких условиях содержались в СССР финские военнопленные.

Последняя цитата, важная для меня, поскольку я еврей:

1941 год. В Финляндии содержатся около двухсот евреев, получивших статус политических беженцев.

«Немцы … посчитали, что политические беженцы в Финляндии находятся под недостаточным контролем, и попросили передать этих евреев Германии. Министерство внутренних дел …. приступило к мероприятиям по передаче немцам примерно пятидесяти евреев.

Когда я услышал об этом от генерала Вельдена, то в присутствии его и ещё нескольких членов правительства выразил резкое недовольство вышеуказанными действиями, подчеркнув, что соглашаться с подобным требованием немецкой стороны унизительно для государства. Хотя в Финляндии в течение всей войны ничего не знали о методах, применяемых в немецких концлагерях – мы узнали о них лишь позднее, — всё же было ясно, что беженцев, нашедших убежище в правовой и цивилизованной стране, в Германии ожидает неблагосклонная судьба. …Правительство приняло решение воспротивиться требованиям немцев».

Не будучи историком, я не рискну сам прокомментировать то, что здесь привёл, тем более, всю книгу в целом. Просто я был сильно потрясён и хочу поделиться.

В защиту демократической доктрины

В защиту демократической доктрины.

Либерализм и мирное сосуществование — коварная подмена
Я надеюсь, ни у кого не возникнет впечатления, будто недоучившийся, попросту малограмотный бродяга, Беглый специально для профессуры крупнейших Университетов мира, для избранных наиболее просвещённых деятелей современности намерен поместить здесь что-то из школьного курса гуманитарных дисциплин, в частности из Истории и Философии — не пугайтесь, не думайте, ради Бога, что я, наконец-то, окончательно сошёл с ума. Давайте лучше считать так: Я увидел что-то, сильно меня поразившее, и закричал. Это мой выкрик. Моё восклицание от недоумения, негодования и той сердечной боли, которые эти чувства вызывают.

Я попытаюсь характеризовать некое загадочное явление, которое в течение последних десятилетий, несомненно, трагически влияет на всё общемировое развитие — во всяком случае, угроза такого влияния очевидна. Речь идёт о неожиданной и для меня неприемлемой подмене либеральной идеологии — нелепой, абсурдной, абсолютно неосуществимой идеей мирного сосуществования свободы и тирании.

И я попробую что-то сказать о тех, кто эту подмену производит. И попытаюсь объяснить, по какой таинственной причине эта подмена совершается сознательно не кем либо, а именно теми, кто казалось бы должен подобному бесстыдному передёргиванию противостоять.

Прежде всего, по давней культурной традиции, ещё со времён российской дворянской интеллигенции, естественное чувство сопереживания неимущим и бесправным и стремление эффективно им помочь принято подменять бесплодным чувством вины. Мальчик, выросший в семье, весьма по своим временам богатой — с малых лет приучался к этому чувству по отношению к беднякам, но вовсе не приучался думать о том, как можно положение этих людей изменить, потому что в большинстве случаев их положение изменить невозможно, не используя насилия над ними. И в этом, с моей точки зрения — корень зла.

Когда мне исполнилось, кажется, годика четыре, произошёл случай, который, возможно, во многом определил всю мою дальнейшую жизнь. В послевоенные годы мой отец фактически являлся на Южном Сахалине неофициальным представителем тогдашнего Минрыбпрома. И он, не знаю зачем, взял меня с собою в город Холмск, где на борту научно-исследовательского судна «Жемчуг», стоявшего там на рейде, должно было проходить расширенное совещание Дальневосточного Рыбного Главка. Мероприятие парадное. Белоснежный пароход накануне вышел из дока с иголочки, и нёс личный вымпел Флагмана Дальневосточной Экспедиции, то есть, собственно, моего покойного папы, который принимал у себя начальство из Москвы, Владивостока и Южно-Сахалинска. Совещание проходило за столом каюткампании, ломившемся от деликатесов и дорогих напитков.

Пока начальство совещалось, какой-то здорово перепуганный человек, в промасленной робе водил меня по пароходу. Мне было очень интересно, особенно в ходовой рубке, где я крутил настоящий штурвал, деревянный, отполированный мозолистыми матросскими руками до блеска. Неспокойное зимнее море, покрытое белыми барашками, было грозно и прекрасно. Но мне не нравилось, что мой сопровождающий меня почему-то боится. И настроение совсем упало, когда он злобно сказал кому-то у меня за спиной:- Сказали, Пробатовский сынок. Таскайся с ним по пароходу, не жрамши, такую мать…. Его-то покормили, а мне хоть бы какая сука кусок хлеба кинула.

— Что за рейс? Совсем, гады, умотали людей. Когда ошвартуемся, не говорили?

— Не раньше, как к завтрему. Хотят, понимаешь, совещаться, вроде будто в море они. Это хорошо ещё — погода не даёт, а то понесло бы кататься до самого Манерона. И ужин выдадут сухим пайком. Семёныч, сказал, не успевает, и руки отваливаются уже — что ж, ведь камбуз-то не ресторанный. Второй ящик коньяку им потащил. Жрут в три горла.

Затем, вероятно, на совещании был объявлен перерыв, и отец повёл гостей на верхний мостик, любоваться штормовым морем. Эти люди, шумные, самоуверенные, все были уютно одеты в тёплые полушубки и меховые бахилы. Они разогрелись коньяком и горячей закуской, разрумянились и были очень весело настроены. Всё время чему-то смеялись. На мостике я подошёл к ограждению и глянул вниз, где был полубак, рабочая палуба. Там что-то делали страшные, насквозь вымокшие, в рваных телогрейках, угрюмые работяги. С каждой волной их окатывало ледяной водой. Тут же, широко расставив на летающей палубе цепкие морские ноги, человек в клеёнчатом плаще с капюшоном непрерывно выкрикивал матерные ругательства. Насколько я понимаю сейчас, это был мастер добычи или боцман. Наконец он поднял голову и крикнул на мостик:

— Ну, не шевелятся, задубели совсем. Надо бы по сто грамм спирта.

— Откуда взять? Скажи коку, я велел готовить чай, а зайдём в порт, будет спирт, — ответили ему с мостика.

— Но им можно было бы выдать коньяку, — неуверенно сказал кто-то рядом со мной.

— На всё быдло не напасёшься ведь коньяку, — проговорил тот же сорванный, хриплый голос.

Тогда я заплакал. Мой отец, думая, что я испугался волны, сердито рявкнул на меня. Но человек с хриплым голосом, это был капитан, положил мне на голову тяжёлую руку и неожиданно вопреки тому, что сказал до того, проговорил:

— Пожалел матросиков, пацан… Дай Бог тебе за это!

С тех пор я всегда старался уйти от социальной среды, которую с рождения определила мне судьба. Не только сам не хочу стоять на верхнем мостике, но всю жизнь стараюсь держаться подальше от людей, которые там стоят — я им не верю.То, о чём вы сейчас прочли, есть причина многих моих личных жизненных неудач. Беднякам же я — полжизни работая на палубе, а не стоя на верхнем мостике, как рассчитывали когда-то мои покойные родители, ничем не помог, только ещё одним бедным матросом стало больше в Океане — вот и всё.

В наше премудрое время богатый народ, по убеждению своих интеллектуалов, должен испытывать чувство вины перед народами — бедными. А ведь, если минуту подумать — так это ж явная нелепость. В любом случае, богатый народ не поможет бедному народу, если просто уступит дикарям своё богатство, которым они не в состоянии воспользоваться, просто ещё одним бедным народом на Земле станет больше — вот и всё.

И вот, я не нахожу иной причины тому, что упомянутая мною подмена совершается интеллектуалами развитых во всех отношениях стран, кроме этого комплекса вымышленной, в действительности не существующей вины. Комплекс вины не поможет бедным, но вполне может подорвать благосостояние тех, кто уже освободился от бедности.

Принято считать, что за редким исключением мировая интеллектуальная элита — те кто, собственно, осуществляет мыслительную деятельность человечества в ту эпоху, которая выпала на долю каждого из нас — левые. Разумеется, этот термин употребляется в современном понимании, а не так, как это понималось 21 сентября 1792 года, когда в Париже, в зале Законодательного Собрания впервые собрался на заседание Национальный Конвент, объявивший монархию низложенной и провозгласивший Францию республикой. Собравшиеся совершенно случайно расположились так, что слева сидели монтаньяры — сторонники наиболее радикальных преобразований и, прежде всего, установления взамен авторитарного тиранического правления — демократического либерального режима. Законодатели, собравшиеся там, исходили из той очевидности, что тирания и свобода абсолютно несовместимы — они по своей естественной природе стремятся к взамоуничтожению.
И вот, мы живём в эпоху, когда именно наследники тех, былых левых совершают эту подмену — подмену либеральной идеологии идеей мирного сосуществования свободы и тирании. Они делают вид, будто это не только возможно, но и справедливо и разумно. А поскольку они весьма убедительны, когда обращаются к массе вполне невежественных обывателей с враждебными и угрожающими благосостоянию и, часто, самой жизни миллионов простых людей лозунгами — именно по этой причине — слово «либерал» всё чаще употребляется в качестве ругательства. Ведь эти явные обманщики сами себя называют либералами, утверждают, что они отстаивают либерализм. А я наберусь наглости заявить, что они или всё перепутали — быть может, по рассеянности, свойственной многим кабинетным учёным? — или просто лгут. Одно из двух. Допустить же, будто они просто не знают, что такое либерализм, я не могу — наглости у меня в этом случае не хватит. Но в чём причина такой неожиданной позиции интеллектуальной элиты в нашем не лучшем из миров и в нашей не самой благополучной из исторических эпох? Я попытаюсь найти ответ — во всяком случае, у меня есть догадка.

Либеральная идеология с момента, когда в XVIII веке её достаточно внятно сформулировали просветители, постоянно была в состоянии вполне естественной агрессии по отношению к комплексу тиранических установлений — первобытному, ветхому, в мыслительном отношении пёстрому, лоскутному, с нравственной точки зрения очень неясно определённому, разноречивому, обскурантистскому, тоталитарному, поистине доисторическому комплексу не идей, а скорее отживших предрассудков. Демократическая доктрина — это система взглядов, наступательная по самой своей природе. Общество, построенное на демократических, либеральных принципах не может существовать в обороне, потому что, обороняясь, оно неминуемо начинает отступать во всех отношениях — идеологическом, в первую очередь, а затем и в экономическом, политическом и военном.

26 августа 1789 году в Париже представители революционного народа, образовавшие Национальное Учредительное Собрание, в Декларации прав человека и гражданина впервые в Мировой Истории провозгласили равенство, свободу, безопасность и сопротивление угнетению — неотъемлемыми правами человека. Именно тогда Б. Франклин произнёс бессмертные слова: «ça ira! — Дело пойдёт!» Эти два слова в 1790 году стали рефреном песни, которая до появления Марсельезы была неофициальным гимном революционной Франции: «Кто в бой пойдёт без страха, тот будет побеждать!».

24 июня 1793 года Революционный Конвент  принял новую Декларацию прав, которая была утверждена в качестве Конституции страны. В этом документе неотъемлемые права человека уточнялись так: равенство, свобода, безопасность, собственность, платежи по государственным займам, свободное отправление религиозных обрядов, всеобщее образование, государственное обеспечение, неограниченная свобода печати, право петиций и право объединения в народные общества. Именно эти неотъемлемые права человека с тех пор, в конечном счёте, являются содержанием либеральной идеологии.

Всё же остальное, написанное и сказанное о либерализме — в особенности в последние несколько десятилетий — не что иное, как злонамеренный и спекулятивный вымысел.

На протяжение всего XIX и в первой половине XX столетий повсюду, где перечисленные права в качестве законодательных принципов были утверждены, благосостояние и культурный уровень населения возрос в колоссальной степени — настолько, что положение в Западной Европе, США, Канаде, Австралии, некоторых других странах стало совершенно несоизмеримо с тем, что и по сию пору можно наблюдать в Восточной Европе, Африке, Латинской Америке и большей части Азии, где подобный взгляд на вещи утвердить не удалось.

Однако, эти предельно простые принципы, подведённые как фундамент под грандиозное, и до недавнего времени несокрушимое сооружение демократической доктрины, никогда не приходят мирно, но всегда — вслед за штыками наступающей армии свободных людей. Именно так это понимал Б. Франклин: «Демократия приходит в раскатах грома!». Он сказал так незадолго до смерти, прощально улыбаясь из-за простора Атлантики торжествующим и готовым жертвовать жизнями во имя свободы толпам вооружённых санкюлотов, волею которых на парижской площади Революции (ныне площадь Согласия), на месте конной скульптуры короля Людовика XV была установлена гильотина, которая по выражению Ж. П. Марата работала, как швейная машинка (незадолго до того изобретённая), беспощадно отсекая головы сторонникам тирании, в течение бесконечной вереницы столетий казавшейся неизменной. Кровь тиранов текла рекой.

И ещё совсем недавно считалось, что никогда никто с той поры не имеет морального права, не то что сказать, а даже и втайне подумать, будто эта кровь не во благо всему человечеству пролилась. Ни у кого нет и никогда не появится такого морального права — так было принято думать до недавнего времени.
Ведь едва ли не всё XX столетие протекло в бесплодных попытках опровергнуть либеральные принципы или отвергнуть их с помощью вооружённой силы. Наиболее решительными попытками такого характера были: тоталитарный переворот, совершённый в России радикальными социал-демократами (РСДРП(б) во главе с Ульяновым-Лениным в ноябре 1917 года, а затем в Германии захват власти национал-социалистами (НДСАП) во главе с А. Гитлером в январе-феврале 1933 года.
В ходе двух истребительных мировых войн Свободный мир отстоял либеральные принципы ценою десятков миллионов человеческих жизней.

В конце XX века рухнул СССР — наиболее могущественное и агрессивное из тоталитарных государств, когда либо возникавших на планете. Затем от зависимости были освобождены практически все «заморские владения» — великие колониальные державы отказались от них добровольно. Освободились и страны-сателлиты распавшегося СССР.

И был момент, когда возникла надежда на то, что народы, не принявшие или не сумевшие утвердить в своих странах либеральные принципы, постепенно станут усваивать эту благотворную, гуманную и по сей день единственно прагматическую идеологию, позволяющую освобождённому человеку продуктивно трудиться и пользоваться плодами своих трудов на основе справедливого и разумного распределения.

И вот, именно в этот момент возник абсурдный вопрос о правах тех людей и даже целых народов, которые либеральной идеологии не принимают — не хотят или не могут её принять. И этот вопрос, родившись в тишине профессорских кабинетов, оглушительным залпом прозвучал и сейчас звучит с высоты множества наиболее авторитетных академических кафедр: Каковы права человека, который отвергает демократическое законодательство, либерального взгляда на вещи не придерживается, прав, данных ему, как и всем остальным людям, не хочет. Есть ли у него, вообще, какие либо права с точки зрения либеральной идеологии?

Признаться, после всего того, что я сам же только что здесь написал, этот вопрос у меня же вызывает внутреннее содрогание. Как? Ведь таким образом сотни миллионов человек, несколько миллиардов жителей планеты оказываются вне установленной нами же правовой системы, которую мы считаем единственно возможной по отношению к человеку!

Ничего подобного! Никто не минует этой всеобъемлющей системы человеческих прав!

Я назвал вопрос этот абсурдным. Но это не просто абсурд. Это абсурд — агрессивный, коварный и смертельно опасный для человечества. Потому что единственно правдивый ответ — хотя и очевиден, но ему трудно поверить. Вот этот ответ — ответ, которому поверить трудно, но необходимо:

Каждый преступник, грабитель, насильник, мошенник, террорист, или последователь античеловеческих, антигуманных, антилиберальных взглядов или религиозных установлений — не только имеет все перечисленные неотъемлемые права человека, но, собственно, для него-то они и писаны.

И вот, тут-то и возникает коварное сомнение. Ведь — само собою разумеется — для того, чтобы воспользоваться этими правами, он должен быть разоружён, как это случилось, например, с вождями Третьего Рейха. Тогда в силу вступает презумпция невиновности — важнейший принцип демократического суда — этот человек уже не считается преступником до вынесения приговора. Никакое насилие по отношению к нему не законно и является в свою очередь преступлением. Он имеет право на справедливое рассмотрение своего дела на основе объективной, доказательной и строго основанной на установленных фактах полемики обвинения и защиты. Тщательно разыскиваются, выявляются и рассматриваются все смягчающие обстоятельства для верной формулировки приговора. Суд либерального общества не наказывает преступника, а только изолирует его так, чтобы он стал безопасен для общества — не более того. В тюремном заключении, если оно определено приговором суда, ему гарантируется достойное человека существование — питание, медицинское обслуживание, получение информации, регулярная связь с близкими ему людьми, возможность нормального гигиенического ухода за самим собой. И в тех редчайших, исключительных случаях, когда суд приговаривает преступника к смерти, все права его должны быть соблюдены до последнего мгновения — он умирает свободным человеком.

В 2001 году я по пустяковому делу полмесяца провёл в Иерусалимском Следственном Изоляторе. Каково же было моё удивление, когда я увидел те условия, в которых там содержаться обвиняемые — иногда в тягчайших преступлениях! Ни один советский или российский зэк никогда бы в это и во сне не поверил. Посетившая меня женщина-социальный работник первым делом осведомилась о том, нет ли у меня жалоб на условия содержания.

— Условия здесь, конечно, не намного комфортней, чем в средней руки подмосковном санатории — но, в общем, терпимо, — со смехом ответил я. — Очень много острой пищи.

— Хотите пожаловаться врачу? — автоматически произнесла она.

Сейчас спросят: А как же тюрьма Гуантанамо и ещё десятки подобных же тюрем по всему миру? — роковой вопрос.

А там содержаться преступники, которые разоружиться не пожелали — вот и всё. Войны, в ходе которых они были захвачены, не окончены, и до их окончания — неизбежной победой — ещё очень далеко.Террористические тоталитарные секты, которые эти войны ведут против человечества, вовсе в эти дни не обороняются, а наоборот — они атакуют. А тот, кто не разоружился — находится в условиях войны. A la guerre, comme a la guerre.
— — — —

Дольше по возможности коротко о Ближнем Востоке, где я живу и надеюсь умереть. С глубочайшей древности страна Ханаан была важнейшим регионом планеты. И сейчас это так — едва ли не в большей степени, чем это было в древности. И непрерывная атака на Государство Израиль вовсе не тем объясняется, что его отстаивают евреи — ведь наши противники здесь, арабы — такие же семиты, как и мы, а тем, что евреи на парадном фасаде дикой Азии создали европейский фрагмент, демократическое государство, как это значится в Декларации Независимости 1948 года: «….оно будет зиждиться на принципах свободы, справедливости и мира, в соответствии с предначертаниями еврейских пророков; осуществит полное гражданское и политическое равноправие всех своих граждан без различия религии, расы или пола; обеспечит свободу вероисповедания, совести, выбора языка, образования и культуры; будет охранять святые места всех религий и будет верно принципам Хартии ООН»
Несомненно, такая формулировка с самого начала вызвала бешеное неприятие со стороны тоталитарных, тиранических режимов, утверждённых в сопредельных странах. И такое положение, конечно, с одной стороны провоцирует естественное стремление этот небольшой ещё пока фрагмент, основанный на либеральной идеологии, всемерно расширять, а с другой стороны — наоборот, его ликвидировать.
— — — —

Вот, как дело-то на самом деле обстоит! А вовсе не так, как это представляется нынешним истолкователям либеральной идеологии, которые её хотят представить как нечто беззубое и беспомощное.

Волкодав прав, людоед — нет! Смеяться или плакать? Да вы не доказывайте людоеду ничего! Он вас слушать не станет: прав там он — не прав. Вы лучше докажите волкодаву, что он прав. Докажите, потому что волкодав, кажется, уже стал сомневаться в своей правоте под градом аргументов, которые ему предлагают вовсе не сторонники либерализма, а злейшие противники либерализма, волки в овечьей шкуре. Волкодав сомневается. Он растерян. Вот, посмотрите, как это происходит:
http://coillabel.livejournal.com/104143.html#comments. Парень, вооружённый до зубов явно сомневается в том, что выполняет справедливый приказ. Но он приказ этот выполняет. Он солдат. Сомневается, очень взволнован, но приказ выполняет. Уже выполнил.
Может быть, ему следовало отказаться, мотивируя свой отказ нежеланием нарушать нормы справедливости? А он откуда это знает — где справедливость? Он ведь не профессор философии.

Где же справедливость? Наивный вопрос. Вечный и наивный. Там, на этом еврейском форпосте — справедливость попрана. Так. А что, собственно, это такое — справедливость? Может быть, это понятие субъективное? Для меня, скажем, то, что вы сейчас увидели, несправедливо. А, скажем, для того, кто приказ отдавал — справедливо. Нет! Справедливость всегда объективна. Есть слова, которые ни в одном языке на планете не имеют множественного числа. Например, «правда», «родина» и «справедливость» тоже. Не может быть двух или нескольких справедливостей — это абсурд. Вот, и визуальный редактор меня сейчас исправил — подчеркнул красной линией слово «справедливостей». Это слово во множественном числе —  грамматическая ошибка.
Предположив, что самостоятельно определить понятие справедливости было бы слишком самонадеянно, я набрал это слово в Гугле — хотя все сведения, почерпнутые в Интернете, ни в грош не ставлю — и обнаружил такую путаницу со времён ещё Платона и Аристотеля, что предпочёл всё же придумать что-то попроще. Скажем так: Справедливость — это, когда совесть чиста. Нормально? Нормально-то нормально — да только чья совесть чиста? Например, в случае с форпостом Мицпе Авихай — чья совесть чиста? Во всяком случае не моя. И я думаю: Почему меня там не было? Я оказал бы сопротивление! Но кому? Армии, призванной меня здесь защищать от беспощадного и бессовестного врага и захватчика? Любой армии, которая вытесняет евреев из Иудеи и Самарии я хочу оказать сопротивление. Я считаю, что эти территории принадлежат Израилю по всем божеским, человеческим и историческим законам. И по военным законам тоже — Израиль их у врага взял с бою. Но как мне оказать сопротивление ЦАХАЛу, Армии Обороны Израиля? Я подумал и написал: «Нет! Так дело не пойдёт». Как же пойдёт дело? Или точнее: Как должно пойти дело? В Израиль, как известно, со всего белого света собрались ни в коем случае не ученики Иисуса Христа. Евреи, вообще, никогда не были склонны в подобных случаях произносить: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». У евреев и религия другая, и мораль совершенно не та. И забывать об этом никому не следует, потому что это опасно.

И вот, наконец, возникает роковой вопрос, которым я этот текст намерен закончить:

Кто же добивается развязывания новой общемировой бойни? Неужто интеллектуальная элита, проповедующая со страниц СМИ гуманность по отношению к волкам и непримиримую строгость по отношению к волкодавам?

О мирных переговорах

О мирных переговорах.

В дополнение к моему ответу другу о переговорах с террористами
Я об этом в своём журнале пишу в сотый раз.

В 1917, в декабре мой отец находился в казарме Московского кадетского корпуса — я не помню, к сожалению, Первого или Второго. Юнкера (там ещё было и юнкерское училище) и кадеты — это были немногие из тех, кто оказал вооружённое сопротивление злодеям, захватывавшим тогда власть в России.

Штурмовали казармы балтийские матросы, дезертиры и красногвардейцы. Не знаю, как сейчас, а прежде, в моём невозвратном детстве, отец мне показывал мемориальную доску с надписью: «Здесь матросы, солдаты и бойцы Красной гвардии сломили сопротивление контрреволюционных юнкеров и кадетов». И он сказал мне: «Мишутка, это в мою честь».

Отцу в 1917 году было 17 лет, и он был уже за бои в Восточной Пруссии георгиевским кавалером. Но были в казарме и дети от четырнадцати лет. У них не было в достаточном количестве боезапаса, поэтому они по-суворовски с криком «Ура!» делали постоянно вылазки и ходили в штыковую. Вся мостовая перед зданием Корпуса была устелена чёрными матросскими бушлатами — так они дрались за родину свою.

Но пришёл «дядька» — старослужащий солдат, который за ними присматривал, и сказал:

— Господа, вода отключена, продовольствие и патроны на исходе. Вы не удержитесь. У меня есть комплекты штатского платья. Извольте переодеваться и уходить, кто по крышам, кто чёрным ходом.

Отец оказался в числе оставшихся в живых и вскорости, после расстрела моего деда-священника в 1918 году бежал на Дон к Деникину.

Вот стихи Галича по этому поводу:

…Из окон, ворот, подворотен
Глядит, притаясь дребедень,
А суть мы потом наворотим
И тень наведём на плетень.

Но катится снова и снова
«Ура!» сквозь глухую пальбу,
И чёлка московского сноба
Под выстрелы пляшет на лбу…

Когда сам я стал матросом (советским) и после первого рейса в форме приехал в Москву, моя бабушка (с еврейской стороны) была формой моей сильно испугана. Но потом спросила:

— А где же твоя бескозырка, Мишутка?

— Ба, это форма гражданского флота.

— Ну, слава Богу! — сказала она.

В форме же военного флота она никогда не видела меня. Действительно, слава Богу!

Дай же мне этот неведомый Бог драться, как мой отец, с тиранами на той войне, которая уже собирается грозными тучами над горизонтом Ближнего Востока! Человек немолодой, но я бы с честью дрался.

А вы говорите: «Переговоры». Нет! Не следует со злодеями никаких переговоров вести. А следует с ними драться насмерть.

Не хотите драться — вы их законная пища. Злодеи питаются сторонниками мирных переговоров.

Вот вам и всё.

Про любовь

Про любовь
Есть одна женщина, которую я люблю. Я ни разу ей не изменил в сердце своём. И никогда не изменю, пока способен любить, а эта способность, если она свойственна человеку, не покидает его никогда — до его смертного часа.

Однажды, на заре эпохи Всемирной Паутины, я познакомился с одним энтузиастом компьютерного дела, Интернета и всего, что к этому прилагается. Он мне сказал, что теоретически уже сейчас можно создать такой аппарат, который позволит его владельцу пережить виртуально, но по ощущениям и переживаниям совершенно реально, всё, что связанно с любовью к женщине — всё духовное и всё физиологическое, всё естественное и всё противоественное, словом, абсолютно всё.

Тогда я спросил:

— И можно таким образом пережить неразделённую любовь?

Удивлённо он спросил меня:

— Но зачем?

Быть может, я ответил ему не вполне для него ясно, потому что он был простой парень, без затей. Я сказал:

— Один хороший писатель как-то написал, что море и любовь не терпят педантов, — я имел в виду Александра Грина, его повесть «Алые паруса».

Насколько я понял тогда этого компьютерщика, создать аппарат, способный имитировать неразделённую любовь невозможно. Слава Богу!

И я думаю, что единственная любовь к женщине, которая стоит того, чтобы взять в руки оружие и сражаться насмерть за неё и в её честь — любовь безответная, неразделённая, потому что такая любовь бескорыстна.

Никогда не изменю этой любви, которой неведомый Бог за что-то меня благословил!