Осеннее море свирепо рычало….
Нет, это потом, это после. Сперва:
Надёжная верная плоскость причала
Плывёт, ускользает, всё дальше. Едва

Отдать по команде успели швартовы,
Прощальные воют и воют гудки,
Стоим у фальшборта – к отходу готовы!
Уходим, уходим, и так далеки

Все жёны и женщины наши. И дети
Заплакали бедные — рвутся из рук.
И весело треплет нам волосы ветер –
Лукавый, беспечный, обманчивый друг.

Братишки! Удачи! Большого улова!
С буксира хмельные кричат моряки.
А песню печальную снова и снова
Прощальные тянут и тянут гудки.

Так сердце забьётся: Она улыбалась,
С ликующим вздохом объятий ждала,
В забвенье и страхе звала и металась
И мигом единым до утра жила.

Трепещет и бьётся, смеётся, и стонет,
И плачет, и шепчет о чём-то в огне.
Касания жаркие нежных ладоней,
И танец безумных теней на стене.

Не думай! Зевать на руле здесь опасно.
За курсом следи, рулевой.
Неужто, ребята, взаправду напрасно
Старушка ждёт сына домой?

Осторожней с беглыми, ребята!
Сам не знает, кто его ведёт,
И неясен след замысловатый —
Не к добру его ночной приход.

Если он запомнится хозяйке,
Это плохо: Много лет подряд
Беглого затейливые байки
Ей живую душу бередят.

Он не врёт. Он много ей расскажет
О чудесных, солнечных краях,
Где с рассветом слышен голос Бога,
Где бессильна ложь, неведом страх.

Где под чистым солнцем золотятся,
Улыбаясь небу, купола,
И младенцы мудрыми родятся,
И разумны стариков дела.

Беглый никогда вас не обманет,
Для чего? В дорогу поутру.
А дорога тянется в тумане —
Он идёт к последнему костру.

За спиною — мёртво или живо?
Всё равно: что умирать, что жить.
Он идёт, всю жизнь идёт к Обрыву.
Он в пути, и некуда спешить.

И в его дорогу вы не верьте.
Никого он не возьмёт с собой
К жаркому Обрыву вечной смерти —
Не поделится своей судьбой.

Паровоз Иосиф Сталин,
Отвези меня домой –
В те года, что снами стали –
Отвези, браток родной!

Там из мусора упрямо
Прорастаю к Солнцу я,
А со мною папа, мама,
С ними бабушка моя.

Как они меня растили,
Как пололи сорняки,
Как чему-то научили

Пионы в июне 1991 года

Ещё не отцвели пионы.
Так тихо в доме. Шмель поёт.
И не рванулись миллионы
В грядущем августе — вперёд.

Вперёд — куда? Ещё не знаю.
Уже с вареньм чай несут.
И не зовёт страна родная
Сей мир на свой неправый суд.

Ещё не время подниматься
И опрокидывать столы,
И тихо серебрятся, братцы,
Берёзок светлые стволы.

Поговори со мной, мой постаревший брат,
Когда проклятый праздник над Москвою,
И гомон злой толпы, и твёрдый шаг солдат,
И флаги алые над крышами летят —
Мой старший брат, поговори со мною!

Я обошёл весь мир, и видно, зря
Искал судьбы, труда, любви, покоя.
Едва добрёл к тебе седьмого ноября…..
Мой старший брат, поговори со мною!

(1970-1971)

Под звёздами нравилось мне ночевать,
От ветра под утро проснуться.
И в странах далёких пришлось мне бывать,
И к родине милой вернуться.

Но пройденный путь мой был тёмен и крут.
Устал я. Искал я забвенья.
За это мне сердце на клочья порвут
И псам отдадут на съеденье.

За это со мною средь белого дня
Здесь дело свершается злое –
Здесь мёртвой водою поили меня,
Кормили могильной землёю.

Весь мир мой прекрасный и небо над ним,
Где жил я на свете, где был молодым,
Где ветры мои пролетали,
Где женщиной был я однажды любим,
Где дети меня целовали –

Всё веры не стоит –
Явилась ко мне могильщиков стая лихая.
И я пожалел, что в своём я уме
И понял, что я умираю.

Разумеется, это стихотворение непосредственно вытекает из известной баллады А. К. Толстого. Моя позиция, однако, отличается от позиции одного из самых любимых мною писателей.

Чем, как не изменой, воздать за тиранство…. /Чухонцев/

*
Под Ковелем Курбский выходит во двор
И кличет холопа: «Коня!»
Я в Краков поеду, там тяжкий был спор –
Совет с королём у меня.

И гневен, и сумрачен – изгнанный князь –
Он едет, Казанью и Тулой гордясь.

И плащ его алый летит за спиной,
Не в пыточной он, а на воле.
Так хочет бесстыжий убивец со мной
Удачи пытать в чистом поле?

Да в поле – не смердов конями топтать.
Не яду насыпать в вино.
И хочет князь снова Фортуну догнать,
Но поздно и не суждено.

Заблудов, печатня, — Ходкевич писал:
Там Фёдоров русское слово
Поднимет. И малую лепту послал
Князь гетману. Книга готова.

И пуще полков она грянет.
Царю головы не сносить.
Но в Кракове Курбский-то станет
Не малого войска просить.

А шляхта – ведь каждый себе воевода —
Бесчисленно смердов побьёт.
И войско такого безбожного сброда
Князь Курбский на Русь поведёт?
И на сердце смутно – убита родня
И, хмурясь, князь гонит коня.
И ждёт его царственный Август-король.
В душе не молитва, а ярость и боль.

Помнишь, мам, за Скагерраком начинается
Уж какая-то особенная синяя океанская вода.
А Ла-Манш пройдёшь — гудками с берегом прощаются
Наши каторжные чёрные рыбацкие суда.

Знаешь? Мне седьмой десяток. Я сегодня злой, хмельной,
И что сказать не знаю старой маме.
Но синий и зелёный шар земной
Всё ж крутится, как прежде, под ногами.

Мамочка, всё помню. И радио твоё:
«Передай Гренландии привет!»
Так же всё: на берегу здесь тусклое житьё,
А в море выйти, уж силёнок нет.

Я помню, льды сверкают. А в небе синева,
Будто отраженье океана.
Это всё, родная, слабые слова…
Вот забыл, как звали капитана.

Был такой весёлый парень молодой.
Убило ваером, и он теперь с тобою.
Выпей с ним за то, что я ещё живой
И не боюсь труда, любви и бою.

Ты приснись мне мама. Просто мне приснись.
Вот, усну, а ты со мною рядом.
Эх, какие годы с ветром пронеслись!
Жили так, что помирать не надо.

Будто мы с тобою в «Балтике» сидим.
И графинчик… Арчивадзе Юрка
Что-то нам поёт. Теперь ты тоже с ним.
Эта жизнь не стоит и окурка.

Всё вы там, наверное, стали понимать.
Я ж так и не понял ни черта.
Помню только выкрик: «По местам стоять!»
И о доме вечная мечта.

Помню город Мурманск и Калининград
Флаг отхода, порта грохотанье.
Ты приснись мне мама — так я буду рад.
Так приснишься? Значит, до свиданья!

Помнишь, моя мама, как рожала сына,
Думала, гадала, где его судьба?
Вот и миновала века половина,
И отбой играет звонкая труба.

Всё, что было мило, всё, что было свято,
До смерти не забуду, а воротить нельзя.
А вы и не слыхали, не знаете, ребята,
Как жили-поживали русские князья.

Полегли под шашками в схватке рукопашной
Или на задворках, у глухой стены.
Ах, не надо – больно, ах, не надо – страшно,
Ах, не надо больше милой старины!

Как по переулкам, да по московским старым –
Кони вороные, сабельный салют….
Юные, хмельные, чёрные гусары,
Где-то ваши белые косточки гниют?

Потому что жена – это просто
Вялый росчерк в унылой строке.
А любимая женщина с Оста,
Жарким солнцем встаёт вдалеке.

Потому что жена – это синих чернил
Злая капля, в бумаге пустой.
А тебя я, как небо и землю, любил,
Был, как пламенем, полон тобой.