День рождения

Ловили камбалу у Лабрадора. Над Канадой синего неба я что-то не припомню — всегда там штормило. Вахта на палубе была восемь через восемь (часов). Эта каторга вспоминается мне сейчас, будто чей-то дальний окрик:

— Здорово, братишка!

И вот, я ответил сейчас через бесчисленные злые годы:

— Здорово, братишка!

Уже было к четырём и на Востоке светлело. И я сказал тралмастеру:

— Попроси у старпома по сто грамм — рук не чую.

— Спирта нет, братишка. Чифир заварят скоро — до смены минуты остаются. Держись.

Голосом второго штурмана прогрохотало:

— Внимание членов экипажа! Второй вахте — приготовится к заступлению.

А потом вдруг:

— Матросу Пробатову! Срочно прибыть в каюту старшего помощника капитана!

— Что ж, и не переодеться что ли?

— Сказали тебе, срочно! — крикнул плотник. — Шевелись. Ещё сейчас по шее получишь.

Старпом в каюте пил чай. И, когда я, стукнув кулаком в дверь, споткнувшись о комингс, вошёл, и тепло блаженно охватило меня нежными ласковыми ладонями — он неожиданно сказал мне:

— Мишка, садись. Так. Бутылка водки. «Московская». Дальше. Банка шпрот. Банка тушёнки. А это колбаса краковская. А яблоки кончились, не обижайся. Всё. Здесь распишись. Забирай.

Я был мокрый насквозь, рука тряслась, и, расписываясь в ведомости, залил бумагу водой.

— Осторожней, ты!

— Слышь чиф, а это что? Почему мне?

Старик (тогда всякий сорокалетний человек мне виделся стариком) с улыбкой глянул мне в лицо:

— У тебя День рождения. Память отшибло? Ну, ты это…. Веселей! Трюма полны. Последний стакан бочек накатываем и идём к базе. Трое суток ходу. Я кепу скажу, чтоб тебя на руль не вызывали. Только, гляди у меня, салага, в карты не играй! Отоспишься. Постой. Вот, сложи это в авоську, сам я плёл, а домой придём, авоську жене отдашь, вроде от меня подарок. Следующую вахту — свободен. С какого ты года?

— С сорок шестого.

— Двадцать два, значит. Ну, иди, переодевайся. Третьи сутки не сплю, голова уже не варит.

И я сказал:

— Спасибо, товарищ старший помощник капитана!

— Добро!

Я вышел с авоськой на ботдек и спустился вниз. Мы держали вразрез волне, которая всё усиливалась. Я оглядел свирепый, седой, беснующийся простор Океана и подумал, что мне уже двадцать два года — скоро стану стариком, а жизнь получается какая-то дурацкая, и в кубрике сейчас играют в «двадцать одно», а ведь сотню проиграешь — злее будешь на работе. Вздохнул и ушёл в кубрик.

Если б Шарль Перро….

Один мальчик любил кушать сладкую тыквенную кашу. Он очень её любил, и его родителей это устраивало, потому что каша из тыквы полезна для здоровья. И даже они надеялись, что мальчик когда-нибудь станет эту кашу просто есть. Он кушал. Ничего страшного. Вопреки некоторым умершим знаменитостям, например, Чуковскому, Образцову, Виноградову, я не уверен, что каждый мальчик и даже взрослый человек обязательно должен избегать этого слова, как огня – потому что оно свидетельствует о низкой культуре речи. Была ведь ещё одна знаменитость – тоже давно умершая – Пушкин, который считал, что без просторечий русский язык не может быть полноценным.

Так на чём это мы остановились? А! Он любил кушать тыквенную кашу. Кроме того, мальчик постоянно лузгал тыквенные семечки.

Однажды мама прочла Мишутке вслух сказку «Золушка». И он глубоко задумался – было ведь ему о чём задуматься. «Золушка» Шарля Перро – сказка очень непростая. Как тут не задумаешься?

И он так долго думал, что ему приснился страшный сон. Во сне ему привиделась Золушка. Она горько плакала, а рядом стояла её крестная мать, Волшебница и Добрая Фея, и смотрела на Мишутку очень неприветливо и хмуро.

— О чём ты плачешь, милая Золушка? – спросил Мишутка.

— Тыква! — сказала ему Золушка. – Для кареты, в которой я должна была ехать на бал в королевский дворец, не нашлось тыквы. Ты съел эту тыкву. Не могу же я пойти на бал к наследнику королевского трона пешком, да я и не успею до полуночи.

— Простите, пожалуйста, — вежливо обратился Мишутка к Волшебнице. — Не могли бы вы превратить в золотую карету что-нибудь другое, вместо тыквы? Здесь, на кухне, например, я вижу несколько арбузов.

— Ни в коем случае! – воскликнула Волшебница. – Глупый мальчишка, как ты не понимаешь этого? Ведь корка арбуза зелёная – что ж, в зелёной карете ехать Золушке на бал?

Мальчик проснулся. Он проснулся и заплакал. И он позвал свою бабушку. И, как всегда в таких случаях, она, наспех закалывая шпильками свои густые седые волосы, села у него в ногах и спросила, положив нежную, почти невесомую, но очень надёжную ладонь на лоб:

— Тебе приснился страшный сон, Мишутка?

— Да.

— Расскажи мне, — спокойно сказала бабушка.

Мишутка, глотая слёзы, рассказал бабушке о том, что он съел тыкву, на которой Золушка должна была ехать на бал.

И вот, я сейчас это вспомнил, и вижу.

У бабушки на тумбочке у кровати всегда горел неяркий ночной светильник – это был янтарный филин, светящийся изнутри, а глаза его горели красными огнями — подарок папы бабушке на её День рождения. Мишутка тогда живого филина ещё никогда не видел, не знал, что это за птица, и филин казался ему очень добрым и забавным, его свет всегда успокаивал, хотя бабушка, каждый вечер перед сном выключая большой свет и включая ночник, говорила:

— Для охраны – не слишком надёжный часовой. Но…, по крайней мере, не уснёт на посту.

И в этом тёплом свете янтаря мерцали серебряные волосы бабушки и её белоснежная ночная рубашка, длинная до полу, казалась платьем Доброй Феи.

Бабушка думала. В то время вокруг Мишутки она была единственным взрослым человеком, который думал всерьёз, прежде чем ответить, когда мальчик о чём-то спрашивал – так уж вышло. Впрочем, не только Мишутке — бабушка никогда никому не отвечала, не подумавши. У неё была такая привычка. Такая привычка появляется у тех, кто выдержал допросы следователя НКВД и никого не выдал злодеям на расправу. Позднее, когда Мишутка вырос, стал взрослым, его тоже иногда вызывали на допросы в КГБ. Но времена были другие – такой привычки не появилось у Мишутки от этих не страшных допросов. Он и сейчас, уже состарившись, то и дело отвечает на серьёзный вопрос, не подумавши, как следует. И от этого с ним постоянно получаются непонятки – иногда смешные, а иногда и вовсе не смешные.

Бабушка думала, внимательно глядя Мишутке в глаза, своим добрым, твёрдым взглядом, в бездонной глубине которого всегда была светлая улыбка – всегда, даже когда она сердилась. И бабушка сказала:

— Повернись на правый бок, мой маленький, и спи. Если снова увидишь этот сон, не пугайся и не плачь, а посмотри – там, на кухне наверняка найдётся дыня. Для золотой кареты дыня даже лучше тыквы – она более золотая.

— Но, бабушка! Дыня ведь очень маленькая.

— Это у нас тут дыни маленькие, «колхозницы». А в той стране никаких колхозниц никогда не было, и поэтому дыни большие, вроде астраханских. Конечно, и астраханская дыня меньше тыквы, но Золушка поедет во дворец одна, без свиты и слуг – ей вовсе не нужна большая карета. Она приедет на бал в маленьком золотом экипаже, и это будет очень красиво, — бабушка улыбалась. – Да. Это и красиво будет, и… необыкновенно, понимаешь? Все станут спрашивать, какому мастеру заказывала она такой изящный миниатюрный экипаж. Это сразу произведёт хорошее впечатление на всех придворных и гостей королевского бала. Тогда не понадобится и шестёрка лошадей – достаточно будет пары – освободившихся мышей, можно выпустить на волю, а двух из четверых освободившихся ящериц Волшебница пусть превратит в негритят в ярко-красных шароварах, синих чалмах со страусовыми перьями и с большими кинжалами, оправленными золотом, за широкими шёлковыми поясами – негритята будут стоять на запятках экипажа. Ты передай это Волшебнице вместе с моим сердечным приветом – мы с ней старинные друзья.

Что ж было дальше? Что дальше приснилось Мишутке, когда он заснул, а бабушка всё держала нежную прохладную ладонь, приложив её к его горячему лбу?

Золушка поехала на бал. Все знают, что было дальше. Она стала принцессой.

«И все жили долго и счастливо, кроме злой мачехи и ее завистливых дочек, которые не смогли смириться со счастьем Золушки, от черной зависти тяжело заболели и вскоре умерли», — так думал великий Шарль Перро.

Но Мишутке приснилось совсем не так.

Вот, что приснилось ему той ночью.

После торжественного свадебного бала и первой брачной ночи принцесса Золушка принимала в своём парадом кабинете, отделанном голубым волнистым мрамором, послов иностранных государств и важнейших сановников страны. Каждый из них – в меру своих человеческих возможностей, политической ситуации и буквы дипломатического протокола – сердечно поздравлял принцессу и наследницу трона. Для каждого находилось у неё доброе слово и ободряющая улыбка.

Лакей торжественно провозгласил:

— Его Высокопревосходительство, Министр Двора Его Величества и Первый Министр Правительства Его Величества, барон Фи Лин, Ваше Высочество!

— Просите.

И вошёл невысокий, полный, гладко выбритый старик в белом, шитом золотом мундире со множеством наград, лентой через плечо, шпагой, рукоять которой была усыпана бриллиантами, и в белоснежном парике. Он низко поклонился, сняв треуголку. Золушка просила его сесть за столик рядом с письменным столом и выпить с ней чашку шоколада. Чем-то он показался Золушке знаком, будто она уже где-то видела его. Он, как и все, сердечно её поздравил, затем они немного поговорили о пустяках. Вдруг:

— Ваше Высочество! Недалёк тот счастливый день…. Простите! Однажды наступит скорбный для вашего народа день… и одновременно радостный…, когда вы займёте место покойной королевы, поскольку Его Величество уже немолод….

— Что вы сказали, простите?

— Да. Простите, Ваше Высочество, — старик отчего-то смутился, но быстро взял себя в руки. – Принцесса, вы с Его Высочеством, наследным принцем, отправляетесь, насколько мне известно, в свадебное путешествие по островам Архипелага.

— Корабль Кронпринца уже на вешнем рейде, и капитан сегодня доложил, что ждёт попутного ветра, ждёт, чтобы несколько облегчить мне мучения, причиняемые морской болезнью, — Золушка счастливо улыбнулась.

И после этого прошло немало времени, пока она улыбнулась в следующий раз. Ей сразу стало не до улыбок.

— Да. Он ждёт попутного ветра. Ветер…. Куда подует этот ветер, Ваше Высочество? Первым портом, где вы остановитесь, будет, Ганталуо, столица одноименной Островной Республики, где вас посетит тамошний посол Итарорского королевства, поскольку, как вам станет известно из документов, с которыми вы в свободное время ознакомитесь, Итарор отозвал своего посла, эвакуировал посольство, и назревает война, Ваше Высочество. Они потребовали отвести корабли нашего флота из пролива Турни, держать всю эскадру не восточнее мыса Крор и отказываются впредь выплачивать репарации, установленные мирным договором 39 года.

Ваше Высочество! Я прошу вас не забывать, что отныне вы государственный деятель и несёте ответственность за судьбу страны и народа. Его Величество, как я уже высказал вам, немолод и утратил способность к решительным действиям. Мы рискуем потерять влияние на весь Архипелаг в целом – прахом пойдут результаты минувшей победоносной войны. Что касается наследного принца, то ему, как вам известно, свойственно легкомыслие, вследствие чего мы и возлагаем надежды на вас.

Разговаривая с королевским послом Итарора, вам придётся проявить твёрдость, не уступая ему ничего, даже на словах, и не давая никаких, даже самых неопределённых обещаний. Между тем, здесь несколько патриотически-настроенных офицеров гвардии, руководствуясь волей Сената и народа, устранят… нежелательное — я так бы выразился, Ваше Высочество — препятствие для решительного отражения реваншистских действий враждебной державы.

— Устранят? Как? Вы, Ваша Светлость, хотите устранить моего царственного тестя? То есть, убить его? Вряд ли он добровольно отречётся от престола под давлением патриотически-настроенных офицеров гвардии – это не в его характере. Я вас правильно понимаю? – она поставила фарфоровую чашку на малахитовую столешницу, а барон промокнул бледный лоб кружевным платком.

А! Она вспомнила. Барон похож был на филина, стоявшего на тумбочке у кровати мишуткиной бабушки. И даже глаза его иногда вспыхивали красными искрами.

— Быть может, не убить, но заключить под стражу, где, учитывая его преклонный возраст…. И в любом случае король должен быть низложен.

Золушка не выросла во дворце. У неё были крепкие нервы. Поэтому она не упала в обморок, а, наоборот – с пониманием склонила белокурую голову в драгоценной короне:

— Не много времени вы оставляете мне на размышление, Ваша Светлость. Попутного ветра мы ждать не будем, а до вечера подождём, пока я взвешу ваши слова на весах своей совести – совести простой девушки-служанки. Вечером, с наступлением темноты, я сообщу вам о своём решении по этому поводу, и мы с мужем выйдем в море, — она встала. – До вечера, Мессир.

С наступлением вечера, однако, в королевстве произошли чрезвычайные события. Началось с того, что к министру Двора Его Величества явился командующий ротой личной охраны Её Высочества и доложил, что принцесса исчезла.

— Как исчезла, лейтенант?

— Горничная вошла к ней в покои – её там нет. Между тем, она никуда не выходила из своих покоев, Ваше Высокопревосходительство.

Барон посмотрел в окно, где уже темнело, и багровым пламенем загорался над штормовым морем тревожный закат.

— Ступайте, лейтенант. Прошу вас дежурство у покоев Её Высочества нести по-прежнему. Никто ничего не должен знать. Горничной это растолкуйте настолько доходчиво, чтобы у неё в голове звенело ещё минимум неделю. Вы меня поняли?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Девушка весьма сообразительна и умна.

— Вот и отлично. Ступайте.

Барон Фи Лин сидел в за письменным столом, всё более становясь похожим на зловещего филина – глаза горели, подобно закату за окном, багровым пламенем. Он чего-то ждал. Однако, то, чего он ждал, не отдавая никаких распоряжений по поводу внезапного исчезновения наследницы, которого никак в действительности не предвидел – не часто он ошибался в людях, и это был как раз один из таких редких случаев – то, чего он ждал, не произошло. Напротив, произошло нечто, совершенно обратное ожидаемому.

Это был час регулярной смены караула у дверей покоев престарелого короля. Двери всегда охраняли двое пажей – мальчики весьма знатных фамилий 15 лет от роду – и 20 гвардейцев под командой полковника гвардии. Явившись на смену караула, мальчики обнаружили, что менять некого – никого не было у дверей короля Ургна IV. Переглянувшись, молодые дворяне обнажили шпаги, бледные, но решительные. Несколько минут они стояли молча. Потом один из них, именем Тур Зоронзо, сказал товарищу:

— Что бы ни случилось – мы в карауле, мой благородный маркиз Лоле Даллор! — смельчак был из древнего рода баронов Зоронзо:

— Не следует ли доложить Его Величеству?

— Не стоит волновать короля – ничего ещё не случилось….

Послышались шаги, звон серебряных шпор и бряцанье оружия.

— В позицию!

Но из-за поворота широкого коридора показалась толпа высших гвардейских офицеров, было и несколько генералов в статских мундирах. Все они пользовались безоглядным доверием короля. Мальчики опустили шпаги.

— Шпаги в ножны, шпаги в ножны, господа! Вы с честью выполнили свой долг, — сказал с улыбкой седой однорукий полковник Длурс, любимец гвардии и всей армии королевства. – Сейчас позвольте нам пройти. Мы к Его Величеству по делу неотложной важности.

— Позвольте, полковник! – наперебой заговорили мальчики. – Дайте нам…. Нельзя же войти в опочивальню короля без доклада….

Мгновенно приблизившись, старик сделал неуловимое движение единственной левой рукой, и барон Тур Зоронзо упал замертво — трёхгранное жало испанского стилета торчало у него чуть ниже правого уха.

— Тревога! – закричал маркиз Лоле Даллор, делая впустую выпад клинком.

Маркиз был убит ударом тяжёлого эфеса чьей-то шпаги в висок. После этого Длурс распахнул двери. Однако, внезапно из королевской опочивальни прогремел залп сразу из десятка аркебуз. И двадцать человек солдат атаковали заговорщиков с алебардами в руках. Всё было кончено в минуту. Никто не остался цел, но несколько человек ещё были живы. Король Бонакана Ургн IV Пернори, восьмидесяти двух лет, ещё днём больной, почти слабоумный и беспомощный, вышел в золоченой кирасе и с обнажённой шпагой в сильной руке. Его лицо было сурово, и смотрел он открыто и бесстрашно навстречу судьбе – будто старческой слабости и не бывало. Он подошёл к полковнику Длурсу, который сидел на мраморном полу, обливаясь кровью. И приставил острие шпаги к широкой груди:

— Скажи мне, мой верный Длурс, что мне сделать, чем смыть позор этого гнусного преступления? – он протянул левую руку, указывая на убитых мальчиков, голос его вздрагивал, но взгляд был твёрд и спокоен.

— Чем смыть? Моею кровью, король и старый соратник! Я думал, что ты уснул, и никогда уж не проснёшься. Рад, что ошибся. Скажи мне на прощание что-нибудь хорошее.

Король помолчал.

— Вспомни, как пировали после штурма замка Шегиро. Там одна девушка была, пленная дворянка, ты взял её на шпагу. Вспомнил?

— Как забыть? Спасибо! До последнего момента я был достоин удара королевской шпаги, — полковник с мучительным усилием улыбнулся. – Вот, под конец сплоховал, но ты всегда был милосерден. Я жду.

Некоторое время король смотрел на ветерана, мгновенно оставившего этот мир от укола в сердце его сверкающего клинка. Затем он вытер клинок кружевным платком и вложил шагу в ножны, а платком, сняв шляпу и склонившись, прикрыл полковнику Длурсу неподвижное лицо.

— Кто-то может доложить мне, где сейчас наследник, и чем он занят?

— Ваше Величество, — смущённо проговорил какой-то армейский капитан, — наследник спит. Он…. Принц веселился в обществе друзей, и почувствовал лёгкое недомогание, вследствие большого количества неразбавленного вина.

— С этой минуты он под домашним арестом. Капитан, я вам приказываю известить об этом Министра Государственной Стражи.

— Есть Ваше Величество! – закричал капитан, вытягиваясь в струну и прикладывая два пальца к треуголке.

— Капитан, вы торопитесь. Научитесь выслушивать приказы до конца.

— Виноват, Ваше Величество!

— Далее. Вы посетите генерала Преслора и сообщаете ему на словах – я не имею времени для писем: К полудню завтрашнего дня 50 тысяч пехоты, 20 тысяч конницы и не менее трёх сотен стволов артиллерии, со всей прислугой, боезапасом, продовольствием и обмундированием, должны быть построены в военной гавани для смотра, который я буду принимать. Затем вы отправитесь к вице-адмиралу Кросту с этим конвертом. Немедленно по получение конверта граф Крост отправляет наиболее быстроходный клипер в пролив Турни, где командир клипера передаёт этот конверт с моим приказом командующему эскадрой контр-адмиралу Бреру. И к полудню завтрашнего дня должен быть готов к выходу в море караван грузовых судов, способных вместить упомянутый мною армейский десантный корпус. Эти суда выйдут в море под конвоем такого количества боевых кораблей, какое окажется возможным снарядить к назначенному сроку. Капитан! Я не узнаю своих офицеров. Вы производите впечатление очень бестолкового человека. Мы начинаем большую войну. Ничего не перепутайте. Вам всё понятно?

— Так точно, Ваше Величество!

— Не так громко, — король усмехнулся. – Мы начинаем войну, но она ещё не началась. Что вы кричите, будто девица, у которой внезапно появилась возможность потерять невинность? Ступайте.

Утром незадолго до полудня королевский кортеж, свита была очень немногочисленна, подъехал к военной гавани, где шла срочная погрузка судов, а пехота и конница уже были выстроены для смотра. Король вышел из кареты. Генерал Преслор подбежал и отдал честь:

— Всё готово, Ваше Величество! Изволите сесть верхом? – подвели жеребца.

— Подождите….

Король смотрел, как солдаты катают по шаткой сходне одного из судов бочки с порохом.

— Что с кораблями конвоя, генерал?

— Они на рейде. Соблаговолите взглянуть, — он протянул королю, поспешно раскладывая, подзорную трубу. — Вице-адмирал Крост на линейном фрегате «Донто Гонатон» («Божья воля»), который сейчас несёт его личный вымпел. Ваше Величество, один старый фрегат, двадцать четыре орудия, и четыре шестипушечных брига – совершенно недостаточно в случае….

— Что это за мальчик? Солдат катит бочку — очень молодой. Как он сюда попал? Ему с виду и шестнадцати лет не дашь.

— Сирота, Ваше Величество. Прибился к взводу вспомогательного подразделения. Но он хорошо работает, привычный к чёрной работе, очень исполнительный, выносливый и сообразительный. Я распорядился поставить его на довольствие. Пригодится.

— Пусть подойдёт.

Мальчик подбежал, привычно смахивая рукавом трудовой пот со лба.

— Как тебя зовут?

— Рон.

— Ты хочешь воевать?

— Здесь хорошо кормят за работу, добрый господин.

— Но ты знаешь, куда мы пойдём?

Мальчик, оглянувшись, указал рукой:

— Туда – за горизонт.

— Что мы там делать станем, знаешь?

— Мне сказали, что там будет много работы, добрый господин.

— Ты вырос в католическом приюте. Знаешь, как погиб святой Рон?

— Знаю. Его сожгли на костре. В нашем храме есть щепоть золы, которая от него осталась.

Король задумчиво глядел в лицо мальчика.

— Да. Зола. Странные мысли иногда мне в голову приходят, господа. Генерал, пусть парень всё время будет при мне. Может быть, останется жив. Послушай, Рони, кто это написал мне минувшим вечером: «Защищайтесь с наступлением темноты»? Ты умеешь писать?

— Умею. А написал тот, кто вас хотел предупредить о чём-то, добрый господин. Вы его послушались?

— Как видишь. Сейчас отправляйся к каптенармусу. Получишь мундир королевского вестового.
— — — —

Итак, летом того грозного года на широком пирсе военной гавани города Голоари – в те времена столицы Бонаканского королевства – королём Ургном IV Пернори был принят смотр наспех собранного и немногочисленного десантного корпуса.

Не смотря на сильный шторм, ровно в полдень караван грузовых судов под ненадёжной охраной нескольких боевых кораблей вышел в море. Началась война.

Здесь не место описывать обстоятельства этой войны — любой может прочесть в Интернете. А мы с вами находимся не в Интернете, а в сказке. Мишутке приснился сон. Прочтите, что ему приснилось дальше:

Прошло долгих шесть лет. Война, если она впереди, всегда кажется очень долгой, а, оглянувшись назад, оставшийся в живых ветеран всегда поражается тому, как быстро ушли в прошлое эти страшные годы.

Поздней весной, когда на полях уже зазеленели молодые всходы кукурузы, по дороге из Голоари в Голарн (тогда ещё небольшой городок) шла женщина неопределённых лет со старым солдатским ранцем за плечами. Она одета была в какое-то тряпьё – холщёвая рубаха и длинная юбка, где зашитые, а где заплатанные, на голове потёртая шапка медвежьего меха, какие тогда носили бонаканские конные егеря, а на ногах разбитые кавалерийские сапоги. Матросский тесак за широким кожаным поясом. Женщина неопределённых лет. После только что прогремевшей войны всегда появляется много таких людей, и, к сожалению, не редко это бывают женщины. Невозможно определить возраст такого человека. Иногда кажется, что ему лет двадцать, а иногда – лет пятьдесят. Она шла быстрым широким мужским шагом, делая резкую отмашку левой рукой, как человек, привычный носить на бедре шпагу.

По пути ей встретился отслуживший солдат, который развёл костерок в высохшем придорожном кювете и варил в котелке «кавардак». В воду насыпают немного муки и нарезают, что Бог пошлёт, мясного. В Бонакане самое дешёвое мясо – баранина, поэтому в булькающей похлёбке варились куски прогорклого курдючного сала. Но для голодного человека запах был изумительный.

— Здравствуй, брат. Поделись пайкой. Двое суток с корабля, и ни крошки во рту.

— С Архипелага?

— Я была в Итароре. Немногие вернулись оттуда.

Солдат у костра мельком взглянул на путницу.

— Я постоянно на островах находился, осадная артиллерия. Брал их большой форт на Руманроре. И я же оттуда уходил, как сдать его пришлось. Два года в плену. Эх! Не вовремя попал под ядро наш король.

— На моих глазах. Рядом я стояла.

Артиллерист быстро поднял голову и глянул на женщину.

— Ты видела? Точно это было? Я, признаюсь, всё надеялся, что это слухи. Кто теперь будет править страной?

Гневная молния пробежала по лицу женщины.

— Принц Авелинг будет коронован, — сказала она и хрипло закашлялась.

— За час, как ты подошла, здесь эти пожиратели чужого хлеба охотились на лис. Глянь, как вытоптали поле – вот проклятые пропойцы, они погубили наше войско в Итароре и на Архипелаге, на них кровь всех наших покойников, зарытых в чужой земле, чтоб они попередохли здесь от холеры! Он столицу, говорят, переносит в Голарн. Глашатаи объявляли повсюду. Говорили, что Голарн – родовая вотчина графов Пернори, и они теперь возвращаются туда, и оттуда будут править Бонаканом. А другие говорят, что молодому королю будет тяжело смотреть в сторону моря, куда его отец ушёл и не вернулся, пока он после свадьбы своей никак не мог проспаться, а невеста сбежала после первой ночи. Сестрёнка, ложка с тобой? Давай похлебаем моего кавардачку. И ломай хлеб, у меня целая краюха, — он снял котелок с треноги, сооружённой из сучьев. — Так ты видела короля?

— Точно, как тебя сейчас, — сказала женщина. – Мы пытались под сильным огнём их артиллерии форсировать реку Нроло. Я вестовым была при нём, я стояла рядом с ним. Ядро попало прямо ему в грудь.

— Вестовым? Как это? А ты и впрямь на маркитантку не похожа. Не слишком разбогатела на картонных подмётках для наших сапог.

— Нет. Я не была маркитанткой.

Солдат удивлённо посмотрел на встречную женщину внимательней. Светлые волосы казались осыпанными пеплом, потому что в них сквозила седина. Лицо было молодо, но лучи мелких морщин собрались в углах больших голубых глаз, и строгая резкая поперечина легла между тонких чёрных бровей. На простую крестьянскую рубаху была приколота маленькая драгоценная роза, искусно выточенная из цельного рубина, на золотой ножке с острыми шипами – орден святого Рона.

— Зачем такое сокровище на рубахе носить? Не спрашиваю, где ты эту игрушку украла, но у тебя её отберут в первой же корчме.

— Вряд ли, — с улыбкой ответила Золушка. – Нелёгкое это дело отобрать у меня награду моего короля. Он своими руками приколол мне орден к мундиру сразу после успешной высадки десанта на Ганталуо. Отобрать? А зачем тогда вот эта игрушка мне? — она лёгким движением руки вынула из-запазухи сверкающий кинжал с рукоятью, усыпанной рубинами, который выдавался вместе с высшей королевской наградой. Потом спокойно сунула его обратно.

Они уже выхлебали солдатский котелок с кавардаком и оба вынули короткие трубки. И дымок от их трубок потянулся в пронзительно синее небо весны.

Но солдат достал между делом большой пистолет и положил его на землю рядом, справа от себя.

— Заряжен, — сказал он. – На это не обижайся. Ведь я не знаю… ничего – догадываться только могу. Но вижу я, что ты знаешь много. Скажи, что нам делать теперь? Пока я воевал, жена моя ушла к другому и уже нарожала ему четверых детей. Была большая ферма у меня – до тысячи голов овец. Но всё это отобрали на военные нужды – такой был приказ.

Золушка подумала и сказала:

— Я возвращаюсь домой на свою работу. Иди работать и ты. Ферму разорили – нанимайся батраком. Нам с тобой рабочих рук не оторвало на войне, брат.

— Святая правда. Не гневайся ты на любопытство простого человека. Ведь я тебя теперь узнал. Ты наша принцесса, ныне королева. Смилуйся над народом – возвращайся во дворец и угомони своего бестолкового мужа – он погубит народ и страну.

Золушка долго молча шевелила хворостиной угли в костре. Наконец, она подняла голову.

— Нет! У меня есть во дворце сторонники, и я знаю, кто мой враг в этом осином гнезде. Есть смысл поднять знамя мятежа. Однако, я знаю, что ещё в тысячи, многие тысячи жизней простых людей обойдётся этот мятеж, а не окончится ни чем. Народ же мой и страну они не в силах погубить, как не в силах они погасить Солнце, Луну и звёзды небесные. Ведь я не на небо ухожу, брат мой. Я остаюсь с моим народом. Я – Золушка.
— — — —

Днём позже, дело было уже к вечеру, Золушка подошла к хутору, где родилась и выросла, где похоронена была её мать, откуда она уехала в золотой карете навстречу удивительным событиям. И она постучала в дверь. Ей открыла одна из её сводных сестёр.

— Ой, Боже! Мама, мамочка! — в ужасе закричала она.

Вышла Мачеха.

— Великий Боже, Ваше Высочество! Как это… мило с вашей стороны, что вы посетили….

— Вы разрешите мне войти, маменька? — спросила Золушка.

И она прошла на кухню, где у камина сидел её совсем постаревший отец, греясь у очага. Он хворал, и ему всё время было холодно. Он поднял побелевшую голову и с удивлением молча смотрел на дочь.

— Вы прихворнули, папенька, — заботливо сказала она. – Маменька, позвольте, я приготовлю горячего рома с молоком, мёдом и перцем. Это сразу снимет простуду. А потом я уберусь на кухне. Медный котёл над нашим очагом совсем почернел и позеленел. Я сегодня до ужина отчищу его так, что он снова засияет, будто золотой. Что вы велите на ужин приготовить? Может быть бараньей похлёбки, а на второе картошки нажарить? А к чаю я напеку сейчас оладушек. Я ещё успею на совесть вымыть пол и стену за очагом протереть. А уж утром возьмусь за окна – их надо вымыть, в доме сразу станет светлее.

— Золушка, — робко спросила мачеха, — ты не расскажешь нам… ты нам не объяснишь…

— Может быть, когда-нибудь, если выдастся свободная минута. Но, маменька, это не будет весёлый рассказ – зачем это вам? Никак я не найду швабру и щётку…. А! Вот они. Эта тряпка не годится, она плохо воду берёт, я отрежу для половой тряпки кусок этого холста, вы позволите?

Никто из них не умер, как это показалось Шарлю Перро. Наоборот, они все жили ещё очень долго, и все были очень счастливы. Золушка как старшая сестра вышла замуж первой – за деревенского кузнеца. Для этого в деревню приехал очень важный и толстый королевский нотариус, и они о чём-то с Золушкой долго говорили, уединившись. Вся семья только услышала из-за плотно прикрытых дверей, как Золушка вдруг выкрикнула совсем незнакомым, страшным голосом, будто филин ухнул:

— И передай там каждому, что если только кто голос подымет, пусть король жалуется Господу Богу на самого себя!

Нотариус вышел от Золушки красный, словно перезревший помидор.

— Маменька, папенька, — сказала Золушка, появляясь следом за перепуганным господином нотариусом, — теперь, после моей свадьбы, мы подумаем о моих дорогих сёстрах.

Средняя сестра вышла вскорости замуж за соседнего фермера, а самая младшая – за коновала. И у них было так много детей в доме, что они совсем запутались, чей это мальчик, чья девочка, чья кукла и чей самокат. И в доме стоял с утра до вечера крик, смех, плач, писк, визг и топот маленьких ног.

А что в это время делалось во дворце короля – этим некогда было интересоваться. И об этом никто и не думал.
— — — —

Ночь была жаркой. И всю эту томительную ночь девочка не спала. Жара текла в комнату через распахнутое окно, и казалось, будто в голове что-то закипает. Всё её тело было влажным, даже волосы мокрые – будто она искупалась в горячей воде. Что же будет, когда Солнце взойдёт над Городом? Можно включить мазган (кондиционер), станет прохладно, но придётся закрыть окно. Окно ей закрывать не хотелось, потому что сквозь стекло небо виделось тускло и плоско, а ей хотелось смотреть в темноту иерусалимской ночи. В небе светили огромные звёзды – они мерцали, они были живыми. И тонкий ятаган месяца был живым. Ятаган – так папа называл молодой месяц. Над куполом каждой мечети такой месяц. Когда запел – как всегда, внезапно – муэдзин, девочке показалось, что месяц угрожающе блеснул, и она, вздрогнув, поджала коленки к подбородку – ятаган, оружие врага.
Вчера, когда она шла от врача с новостью, которая горела теперь в её сердце, будто жаркий костёр, ей очень страшно было. А тут ещё к ней подошёл какой-то араб и сказал, что за такую красавицу он бы сотню голов овец не пожалел, жизни бы не пожалел. Ариелла, яростно сверкая глазами, ему ответила, что он сумасшедший (мишуга), его жизнь никому не нужна, а овец пусть пасут его жёны. Её отец – полковник Шломо Мизрахи, и того, кто обидит её, он из-под земли достанет. Араб, улыбаясь, сказал, что только хотел ей сделать приятное, он произнёс чужое европейское слово “комплимент”. Но он быстро ушёл – не захотел связываться.
Муэдзин пропел – значит до рассвета ещё два часа. Но звонить можно будет не раньше восьми часов – целая вечность. Галь – так его зовут – волна. Да, это было, как волна. Просто волна понесла её, и она позабыла обо всём. Они этого не хотели оба. Хотели, но знали, что этого нельзя. Почему нельзя? Этого даже Галь не знал, а Ариэлла и подавно. Волна их обоих куда-то понесла – туда, где она хотела оказаться снова и даже остаться навсегда. Навсегда. До смерти. Нужно маме рассказать. Нет, очень страшно. Сначала ему. А если он не обрадуется?
Её звали Ариэлла. Львица Бога. Так папа захотел. И папа хотел, чтобы она, когда время придёт, служила в боевых частях. Может быть, в батальоне Каракаль. Но теперь ничего из этого не получится. Потому что…. О, Всевышний, когда же можно будет позвонить ему? Он обрадуется. Конечно! Но его мама не любит, когда звонят раньше восьми. Она спит. Ещё так рано, что и думать нечего.
Ариэлла едва дождалась, когда небо стало светлеть – на часах шесть – и позвонила. И Галь сразу ответил:
— Ари! Ты где? Что случилось?
— Я дома. Ты спал?
— Нет. Я так и думал – что-то случилось. Проклятая была ночь. Говори скорее, что случилось? Ты заболела?
— Нет. Я здорова. Даже очень здорова. Но….
— Что?
— Галь, говори потише. Ты разбудишь свою маму.
— Хорошо. Папа ещё не уехал в часть. Мне нужно знать, что случилось – и ему об этом рассказать, он всегда поможет. Скажи, наконец, что случилось. У тебя голос…. Говори, Ари!
— Сейчас я тебе скажу. Но ты не говори своему отцу. Я скажу сейчас. А потом мы увидеться с тобой должны. Тогда всем расскажем. Или….
— Да говори же скорей, папа сейчас уедет!
— Галь, мой любимый! Слушай! Я беременна. Вчера врач мне сказал об этом. Но я не позвонила тебе. Прости меня. Я не могла позвонить. Я думала. Понимаешь?
Галь долго молчал. Очень долго он молчал. Ариэлла ждала, закрыв лицо ладошкой. И вот, она услышала его прерывающийся голос:
— Не отправляй меня с пустыми руками от лица своего, и исполни мою просьбу к добру, и я буду растить сына в богобоязненности всегда – его и его сыновей в народе Израиля!
Девочка вздохнула и заплакала.
— Не плачь, Ари! Я сейчас приеду. Позвоню, когда подъезжать буду, и ты ко мне выходи. Наше кафе уже откроется, и мы выпьем по чашке кофе. Что ты плачешь? О чём? Это ведь праздник у нас. Большая радость. Ну? Никому я ничего сейчас не стану рассказывать, не бойся. Сначала мы с тобой всё обсудим. Ты и я. Мы сами будем решать, как теперь нам жить. Квартира нужна. Ладно. Об этом не сейчас. Я буду через полчаса. Почему ты плачешь?
— Галь, не сердись на меня. Я боялась. Всю ночь боялась.
— Чего ты боялась?
— Боялась, что ты не обрадуешься.
— Как я мог не обрадоваться? Почему ты плохо думаешь обо мне?
— Нет, — сказала Ариэлла. – Я о тебе плохо не думаю. Хорошо думаю о тебе. Но тебе теперь будет очень трудно.
— Наоборот. Теперь мне станет легче, потому что мы поженимся и станем жить вместе. Ты всегда будешь рядом со мной, и мы не будем прятаться. Ари, я боюсь, отец уедет, а мне нужна его машина. Пусть вызовет джип из дивизии. Через полчаса увидимся.
Когда Галь, уже отключил пелефон, вошёл отец. Вот здорово! А то он бы всё услышал.
— Шесть пятнадцать. Кто это – так рано?
— Один парень, я с ним служил. Наши ребята уезжают на пикник, и меня зовут.
— Так тебе нужна машина?
Галь быстро оделся.
— Хорошо, – сказал отец. – Но мамину машину брать нельзя – она сегодня поедет в Тель-Авив, что-то покупать. Возьми мою, а я вызову казённую. Ты бы хоть встал под душ и выпил кофе.
— Там кофе выпью.
— Где там? – с улыбкой спросил отец.
— Все собираются у автозаправки, как ехать на Тель-Авив. Папа, я опоздаю, и все уедут без меня. Придётся потом их догонять.
— Врать ты не умеешь, и я не знаю – хорошо это или плохо. Галь! Что с тобой? Ты едешь на пикник, а похож на человека, которому сейчас сообщили, что кто-то умер.
Галь сел на неубранную кровать. Он очень уважал своего отца. Отец его, генерал-майор Давид Эзра, много учился, помимо прочего, он получил в Оксфорде степень бакалавра юриспруденции и защитил в Еврейском Университете докторантуру по востоковедению. И знал почти все европейские языки. Его уважали – не только в армии. В Стране он был популярным человеком. Его любили. Но Галь своего отца не любил – уважал, но не любил. Генерал Эзра всегда поступает правильно, и всегда говорит правду, и поэтому люди любят его. Но жить с таким человеком трудно. Что ж делать? Зато отец его часто выручал – и советом, и делом. Парень вздохнул и попытался улыбнуться:
— Никто не умер, папа. Совсем наоборот – кто-то должен родиться.
Генерал сел на кровать рядом с сыном и закурил. Он хмурился и улыбался одновременно:
— Очень своевременно, мальчик. Ты только что поступил в университет. Хорошо. Поезжай, она ждёт, и она боится. Есть чего бояться – ведь ей не исполнилось и семнадцати лет.
— А ты откуда знаешь?
— Месяц назад мне её отец сказал, что… э-э-э… у вас близкие отношения. Он и её мама очень беспокоились. Но ты теперь-то уж не беспокойся. Я знаю полковника Шломо Мизрахи. Он, храбрый и дельный офицер, мы с ним сделаем всё, что вам нужно, – отец бросил связку ключей, а Галь поймал. – Поезжай к ней сейчас. Постой. Галь!
— Да, папа.
— Слушай, ты много глупостей делаешь. Возьмись за ум.
— Хорошо, папа.
Выгоняя машину из гаража, Галь закурил. Он думал.
Они сделают всё, что нам нужно. Откуда им знать, что нам нужно? Это не нам, а им нужно, чтобы всё обошлось законно и без неприятностей. А что нужно нам, это я должен знать и Ари научить. Но я пока сам не знаю. Я только знаю, что мы не сделали ничего плохого. Родится сын у меня. Разве это плохо? Он набрал номер:
— Ари, я немного задержался. Уже подъезжаю.

Жонглёр
С этого дня записи в журнале beglyi будут снова появляться ежедневно, как это было до 2006 года — обстоятельства таковы, что привычный мне простой физический труд (после четвёртого инфаркта) для меня теперь закрыт окончательно и навсегда. Я же когда-то часто писал здесь, что ЖЖ единственное место, где мне доступен литературный — свойственный мне от рождения — труд. Труд этот, хотя и не приносит мне материальной прибыли, зато иногда может быть очень продуктивен, что достаточно убедительно, по-моему, проявилось в 2004 — 2005 годах.

Это было предисловие. Надеюсь, оно не слишком вас утомило. Дальше рассказ:

Жонглёр

Я не люблю загорать на пляже и купаться, но очень люблю смотреть в море. Внимательно оглядывая горизонт, я думаю о том, что там – за горизонтом. Это оттого, что в молодые годы я был моряком, и родился, и был воспитан в семье профессиональных моряков – моряками были и отец, и мать – поэтому хорошо знаю некий древний, как морской флот, парадокс: Моряк не имеет права выйти в открытое море, не будучи твёрдо и совершенно точно уверен в том, что именно ждёт его за горизонтом. И в то же время всегда в его сердце – постоянное ощущение коварной опасности, таящейся за вечно уходящей неведомо куда границей между морем и небом, борется с надеждой обнаружить там, за горизонтом что-то восхитительно прекрасное и чудное, однако, такое, чего он не в силах предвидеть, и моряк всегда ждёт чуда.
*
Однажды я приехал из Иерусалима в Тель-Авив во второй половине дня, чтобы наблюдать закат Солнца – я не раз писал об этом в ЖЖ – занятие, которое мне кажется сердечно плодотворным, и кроме того, это единственное известное мне средство от злобной олимовской депрессии – бедствия, поражающего в Израиле, многих, слишком многих – едва ли не каждого выходца с постсоветского пространства.
Итак, я приехал в Тель-Авив наблюдать закат Солнца. На набережной у Старого Яффо, неподалёку от “морской” мечети, прямо напротив которой в полосе прибоя чернеют камни Андромеды, есть несколько открытых кафе, откуда, сидя за столиком с сигаретой, рюмкой коньяка и чашкой кофе, можно смотреть в море и наблюдать проходящих вдоль парапета людей. Собственно, это почти одно и то же. Не раз ведь людскую толпу сравнивали с волнующимся морем – очень похоже, если приглядеться.
В тот вечер у входа в кафе расположился с нехитрым реквизитом немолодой, лет шестидесяти, человек в разноцветном трико, который жонглировал в надежде на гонорар или на подаяние – в зависимости от того, как вы на это смотрите. У его реквизита, уложенного в определённом порядке на асфальт, сидела на корточках, по-мальчишечьи широко расставив худенькие коленки, юная и очень миловидная девушка, точнее ещё почти девочка, в таком же трико, как и он. Жонглёр до того, как поседел, был сероглазым и светловолосым парнем. Он вполне мог оказаться русскоязычным ашкеназом, а девочка эта мне показалась саброй, лицо и руки её было коричневыми, и огромные продолговатые глаза под необыкновенно длинными пушистыми ресницами совсем не по-европейски диковато горели ярко-синими огнями – в Израиле я часто встречаю очень смуглых и неожиданно светлоглазых сабр. Однако, эти двое походили друг на друга. Отец и дочка. Вряд ли. Дед и внучка.
Время от времени девочка молча подавала жонглёру необходимые для работы предметы.
Человек этот когда-то был профессиональным цирковым артистом, жонглируя, он показывал некоторые элементы акробатики – возраст, однако, не смотря на прекрасную спортивную форму, сказывался, и на брошенный рядом коврик сыпалось не много монет. Редкие бумажки – ни разу не больше двадцати шекелей – девочка прятала в трико, куда-то на груди.
Прошло так с полчаса, до захода Солнца оставалось ещё около сорока минут, и я заметил, что смотрю вовсе не в море, а на это представление. Артист устал. Несколько раз он останавливался, подходил к девочке, пил воду из пластиковой бутылки, которую она ему подавала, и что-то говорил ей. Однажды она быстро встала и взяла его маленькими руками за сильные, с набухшими венами, руки старого труженика. Но он улыбнулся, высвободив правую руку, прикоснулся к её щеке, и она снова уселась на корточки.
Он встал на руки и жонглировал ногами – сразу несколькими бейсбольными битами. Но через несколько секунд промахнулся, биты рассыпались. Пробормотав простое русское ругательство, жонглёр с трудом встал. Махнул рукой и принялся стаскивать с себя трико, а это было трудно, потому что оно промокло насквозь и липло, и девочка со слезами на глазах помогала ему.
Тогда я поднялся из-за столика, дал понять официантке, что отойду на минуту, оставив на столике пелефон и ноутбук, и подошёл к жонглёру. Я положил на коврик сто шекелей. Он и его ассистентка посмотрели на меня – холодный, бесстрашный взгляд мужчины и настороженный взгляд ребёнка, ожидающего неожиданной трёпки неизвестно за что, и отчаянно готового к посильному отпору.
— Что-то много даёшь, – легко узнав во мне земляка, по-русски сказал он. Потом улыбнулся. – Клад откопал?
— Работа подвернулась удачная. И вот – пропиваю. А то, говорят, шальные деньги до добра не доведут. У меня тут столик в кафе. Вон мой столик. Бутылка коньяка стоит и открытый ноутбук. Видишь? Разреши мне угостить тебя и твою ассистентку. Выпьем….
— Внучка, – сказал он. – Спасибо, брат. Не помешало бы мне и выпить, да нельзя. Работаю тут с утра до вечера. А форма – сам понимаешь. Мне ж не двадцать лет.
— Ну, закажем ужин. Вы ж есть хотите, а когда ещё до дома.
— Арбэ кесев а-йом? – спросил он девочку. – Много денег сегодня?
Она, покачав чернокудрявой головой, ответила что-то совсем неутешительное.
— Завтра за схерут (съём квартиры) платить, а нет и половины. Придётся опять хозяину кланяться. Грех отказаться. Эх! Жаль выпить нельзя.
— Ну, от рюмки коньяку ничего не будет.
— Разве для такого случая.
Пока мы с ним говорили, он уже разделся до плавок.
— Я сейчас в море окунусь, а потом под пресный душ – он кивнул на пляжные души неподалёку – а то, видишь, взмок, хоть отжимай.
Я смотрел на него. Его тело когда-то было великолепно выстроено (именно выстроено – слово телосложение тут не к месту) – настоящий Давид. Великий царь в старости выглядел, вероятно, именно так, просто старость Давида почему-то Микеланджело не заинтересовала – совершенно напрасно, по-моему. Теперь кожа была морщиниста, мышцы стали дряблы, и я подумал, как нелегко даётся ему кусок хлеба.
— Что смотришь? Я, вообще-то, был цирковым акробатом. Работал под куполом, и на трапециях, и на канате. Но сейчас это уж мне не под силу, да и негде. А жонглирование – это так. Всерьёз-то я никогда не жонглировал – здесь пришлось вспомнить кое-что. Знаешь, я ведь с Полуниным работал. Сейчас его гноят, кажется, цирковые идиоты в Ленинграде. Кого виноватить? Не нужно было в такое дурацкое место возвращаться. Он циркач. Понимаешь? Ему цирк нужен. А ленинградский цирк – старьё, хоть он там и историческая какая-то реликвия. И репертуар надо обновлять, потому что цирк живой, он развиваться должен, а не одно и то же зрителю впаривать с довоенных ещё времён. А для этого места мало, и оборудование нужно новое, которое этим бездельникам и дорого, и осваивать неохота! Вот сукины дети….
Жонглёр говорил гневно, горячо и резко, и я видел, что это настоящий артист. Он совсем и в мыслях не имел, что его старый товарищ – миллионер, а он на Тель-Авивском пляже из последних сил показывает жонглирование бейсбольными битами. Полунин же о нём и вспоминать не станет в своих заботах о судьбе Большого Санкт-Петербургского Государственного Цирка Российской Федерации – нигде я не ошибся? – каждое ведь слово должно быть с заглавной буквы. В цирковых проблемах я, впрочем, ничего не понимаю.
Таких людей, как этот состарившийся ленинградский пацан – наивных, бескорыстных, твёрдых и храбрых – я очень люблю и понимаю. И верю им, потому что они никогда не лгут из корысти или страха.
Дедушка и внучка пошли к морю, а я вернулся за столик. Через некоторое время они подошли. Оба были одеты почти одинаково – в старые застиранные джинсы и выцветшие майки. Девочка, судя по её смущению, впервые оказалась в таком кафе – это скорее был ресторан под открытым небом – и официантка, очень серьёзная дама, которой от силы исполнилось двадцать пять лет, ощутив себя в сравнении с дедушкиной внучкой женщиною уже в немалых годах, выкладывая на столик карту меню, сказала:
— Для вас, господа, коньяку пока достаточно, не так ли? А для молодой госпожи есть хорошее Оксерское, лёгкое, белое. Во Франции говорят, что это вино королей.
— Ей рано ещё вино пить. К тому же, это очень дорого, – сердито сказал жонглёр на правильном, очень хорошем иврите.
А мне он сказал:
— Я вижу, ты на иврите кое-как, так лучше я закажу. А пока давай мы с тобой по рюмке этого бренди выпьем – он улыбнулся. Ты, брат, поддаёшься коварному обману дикого ближневосточного бизнеса. Они торгуют иллюзиями. – Такой же это коньяк, как мы с тобой китайцы. К тому же, хотя шальные деньги до добра и не доводят, но они ведь быстро кончаются. А настоящего спиртного здесь не допросишься ни за какие деньги. Это ж выдумать надо – Оксерское! Оно им и во сне не снилось. Проклятое жульё.
— Ты, брат что-то очень антиизраильски настроен. Не всё так плохо.
— А это потому, что я сионист. Внучку мою зовут Рахиль. Пусть сама закажет – с утра, кроме чашки кофе и сэндвича, ни крошки во рту. Я Соломон. Тебя-то как звать?
— Михаэль.
— Когда говорим по-русски, так и имена – по-русски. По-русски я Соломон, на иврите Шломо. По-арабски Сулейман. Так ты, выходит, Михаил по-русски, а, скажем, по-английски Майкл. Всё должно быть правильно.
— Хорошо. Можно Михаил, хотя какая разница? Абсолютно всё должно быть правильно? Ты уверен?
Он вздохнул:
— А разве нет? Не должно быть всё правильно? Ладно. Оставим это. “Оксерское напиток королей!”. Помнишь, кто однажды спел эту песенку и кому? Официантка вряд ли знает, хотя она, кажется, студентка. Чёрт знает, чему здесь учат в Университете. Ничего себе. Хорошо управились с народным образованием эти политические импотенты – он держался уверенно, и я не мог не заметить, как свысока он смотрит вокруг себя, и на меня в том числе, будто это он меня угощал ужином, а не наоборот. Но мне, как уже было сказано, такие ребята всегда по душе.
— А! Это из Квентин Дорварда, – сказал я, улыбаясь. – Но…. Политические импотенты. Ведь это слова Моше Фейглина. Ты голосуешь за него?
— Точно. Людовик XI пропел это послу Карла Смелого. Но посол этот, Кревкер де Корде – кажется, вымышленный персонаж. Но я не голосую. Не знаю, за что голосовать, тем более за кого. Моше – сам политический импотент. Импотенты всегда друг друга с энтузиазмом обличают и высмеивают.
Чего угодно я ждал – я всегда жду чего угодно – только не этого, потому что подобные сведения и взгляд на вещи весьма редкое явление среди моих земляков в Израиле. И я очень обрадовался:
— Ты любишь Историю?
— Да. Жили по-человечески.
— Вряд ли Людовик XI жил по-человечески.
— Ну, знаешь! Карл ведь тоже не ангел небесный. Они были свояками, кстати. И оба Валуа.
— Вот видишь, что получается. И оба сукины дети.
Мы засмеялись.
— Точно. Пусть и не по-человечески. Так, по крайней мере, красиво жили. И в политике, и на войне, и в личной жизни, во всяком случае, не страдали импотенцией. Ну, ты разливай что ли. Пить – так пить, сказал котёнок….
Мы выпили по рюмке. После некоторого препирательства по поводу стоимости ужина, Соломон заказал себе и девочке очень характерную для израильтян еду, которая не то чтобы не нравилась мне, а я не умею её есть. Мне принесли антрекот с кровью, чипсы и немного салата – всё в одной небольшой тарелке. Так по моей просьбе заказал Соломон, с улыбкой пожав плечами. Официантке он сказал, что я русский, заказываю по-русски, и пусть она мне не морочит голову. И некоторое время мои новые знакомые молча ели. Они были очень голодны.
— Соломон, гляди, Солнце садится, – сказал я.
— Вижу, – он улыбнулся. – Красиво. Так ты пришёл на закат полюбоваться?
Несколько мгновений он смотрел на разгорающуюся багровую закатную зарю:
— Красиво, конечно. Но это невесёлое зрелище. Закат.
— Слушай, а что весёлое, вообще, может быть красивым? Весёлое – это для умственно отсталых. Для обывателя.
— Ты это цирковому артисту говоришь, между прочим, – сказал он, с улыбкой, показывая жестом, что вовсе не обиделся. – Но если объективно, то…, скажем, Рубенс. Это что у него — похороны?
— Рубенс…. Я не люблю праздников плоти, – сказал я. – Это слишком природное, а всё природное противоречит человеческому.
— А закатное море? Противоречит человеческому?
— Ну, об этом ты, брат, вернее всего, не знаешь ничего. Я сюда приезжаю вспоминать товарищей своих, которые сейчас в море и на вахте. И тех, кто ушёл туда и не вернулся.
— Моряк.
— Был моряком. Советским моряком.
Соломон ударил меня по плечу:
— Да ты хороший парень! Повезло нам с Рахилью моей сегодня. Такая, знаешь, пошла жизнь, что и слова не с кем сказать.
— Эпоха сукиных детей.
— Плохо, что под старость.
И так мы сидели, время от времени выпивая по маленькой рюмке коньяку и говорили. И нам обоим стало так хорошо, будто в дальней дороге повстречался родной брат. Рахиль молча слушала наш негромкий разговор, переводя взгляд от деда к его новому другу – она, как я понял, русского языка не знала совсем.
— Ну, вот я и достукался, – неожиданно сказал Соломон. – А приехал я сюда в 79 году. Я с её бабкой познакомился в Югославии – был там на гастролях. – Он протянул руку и коснулся ладонью щеки девочки. – В Белграде, в гостинице подходит ко мне такая красавица, что глазам больно – только темнокожая, она родилась в Пуэрто-Рико. С букетом цветов. И заговаривает на идише. Я не понимаю. Еврей, и не знаешь идиша? – это уж по-русски она мне сказала. Звали её Сара, и она приехала из Израиля. И, знаешь? – он печально улыбался, глядя на смуглую внучку. – Спятил я совсем. Было от чего с ума сойти. Она познакомила меня с человеком из Джойнта. Об этом почти ничего я не знаю, но думаю, что была она агентом Моссада. Ещё по одной?
Мы выпили. Я молчал.
— Ты извини. Ни к чему эта моя история.
Я взял его за руку и сказал:
— Да брось! Как это ни к чему? Это ж мы зачем-то встретились с тобой – говорят, ничто не случайно.
— Да, так говорят. Тогда дослушай. Это недолго. И так вот — месяца не прошло, как я оказался в Израиле. Невозвращенец. Мы прожили с Сарой полтора года. Хорошо было. Родился у нас сынишка. Но замуж она не могла выйти. Так и сказала мне, что по службе ей не разрешат. Виделись редко. Были командировки у неё. За ребёнком ухаживала одна старая марокканка – она умерла год назад. А я работал на стройке как подсобный – эквилибрист под куполом, что я умею? Однажды вызывают в миштару (полицию). А там кто-то в штатском мне говорит, что Сара не вернётся, и он передал мне рубиновое сердечко на золотой цепочке – ещё в Белграде я ей подарил.
— Убили?
— Догадаться нетрудно. Только парень этот не мог сказать мне, даже где её убили. Но он сказал, что она служила Стране. Он выписал мне чек на пятьдесят тысяч долларов. Не хотел я брать. Но он сказал: “Послушай, друг, я служил с ней вместе. Она рассказывала о тебе. Любила тебя. Возьми – ведь это от неё”. Деньги я взял. И стал пить. Сильно пил около полугода. Да, брат, я пил, – он усмехнулся. – Конечно, зовут меня Шломо, но я ведь русский. И…, а тут ещё бабы, чёрт бы их побрал. Не надолго хватило этих денег. Сына мы назвали Эфраим, как отца её звали, который умер давно в Пуэрто-Рико – она так хотела сына назвать. Но я не уследил за ним. Наркотики. Он в тюрьме сидел. Сейчас не знаю, где он. И я не ищу его. А мать внучки моей вышла замуж, и я не напоминаю ей о дочке. Зачем? Пока выплываю. Что дальше будет? Не училась она толком в школе – не будет багрута (аттестата). И что она делать станет?
Вероятно, было заметно, что я был неприятно поражён.
— Ну, что ты? — спросил он.
— Конечно, дело не моё, Соломон, но…, — я не знал, сказать или не сказать.
— Что?
— Давай ещё по одной.
— Нет, мне уж хватит. Так что?
— Как-то мне непонятно с сыном твоим. Как это ты не знаешь, где он?
— Хорошо, — сказал Соломон. — Налей ещё по рюмке.
Мы выпили ещё по рюмке и молчали. Несколько раз он набирал воздуха в грудь, собираясь — очень резко — что-то мне ответить. Потом тихо сказал:
— Да ведь он утонул. С ребёнком на руках, как я мог его спасать?
Я смотрел в море. Закат погас. Море темнело, и небо темнело – наливаясь тёмной синевой. Далеко в бездне этой синевы и наплывающей темноты одиноко мерцали огоньки – зелёный мне виделся справа, а красный — слева. Значит, какое-то небольшое судно уходило в море из Ашдода.
— Господи, помоги уходящим в открытое море! – невесть откуда пришло мне на память.
— Ты в Бога веришь?
— Нет. Так – вспомнилось.
Соломон предостерегающе поднял ладонь, с улыбкой указывая на Рахиль. Девочка уснула, положив голову на стол.

История рыцаря Ромаро Гонабро ра-Рукор, достойная слёз

В Бонакане, в Вартурском Университете я получил удачную халтуру. Мне оплатили дорогу самолётом из Иерусалима и обратно и номер в гостинице «Zrolo nolar universita» (Университетский постоялый двор). Нужна была информативная компиляция с краткими, и более или менее здраво обдуманными комментариями по материалам о крестовых походах. Можно было пользоваться, любой литературой, любыми материалами, кроме интернетских, в том числе и документами из архивного хранилища Университета, очень обширного – профессура Университета относится к Интернету с большим недоверием, по крайней мере, в тех случаях, когда речь идёт о точных исторических данных – такие материалы ненадёжны, поскольку их источники и достоверность сомнительны.

Пока я копался в архиве, мне помогала девушка, студентка исторического факультета, потому что я очень неуверенно чувствую себя в любом архиве и не умею толком пользоваться каталогом.

Помимо прочего, я наткнулся на интересный документ, датированный концом XII в., на старобонаканском языке. В записку, составленную мною, этот эпизод, конечно, не вошёл, но содержание его многих может заинтересовать – речь идёт о подлинном свидетельстве, удачно или неудачно воспроизводящем настроения далёкой эпохи. «История, достойная слёз. Жизнеописание рыцаря Ромаро Гонабро ра-Рукор». Студентка, которая помогала мне, кое-как перевела, и я убедился в том, что это стоило труда. «История, достойная слёз» – девица перевела очень условно, потому что в тексте, на сильно попорченном временем пергаменте — неразборчиво, и с таким же успехом на современный язык это можно перевести как: «История, достойная мести». Старобонаканское liglolo – плач, можно прочесть и как Iiglula — месть.

Вкратце об этом деле давно минувших дней.

В 1145 году начинался второй крестовый поход. Как и во время первого похода, рыцарское войско, проходя по Европе, громило еврейские города и (выражаясь на современный манер) местечки. Многие евреи Северной Франции были ограблены или как-то иначе лишены имущества и состояния, а многие были убиты. В опасности оказалась жизнь некоего рабейну Тама (рава Яакова бен Меира) – очень почитаемого религиозными евреями во все времена, и по сей день, талмудиста. Воины, которым нетерпелось сразиться с сарацинами за Гроб Господень, а до Палестины была ещё слишком дальняя дорога, разгромили дом иудейского мудреца в Блуа и хотели убить его самого, но в последнюю минуту его спас до недавнего времени неизвестный никому рыцарь, хорошо знавший этого человека. Рыцарь пообещал убийцам, что уговорит ученого еврея принять христианство, те поверили. Мне всегда казалось — не знаю почему — что эта легенда, вытекает из какого-то события, произошедшего в действительности.

Во всех известных мне до сих пор источниках рыцарь этот упоминается как француз. Однако вот, выяснилось, он был бонаканским рыцарем-католиком, бежавшим от преследований своего короля из рода Даурте, принявшего альбигойство, на службу к французскому королю Людовику VII, которому он привёл две тысячи копейщиков и сотню тяжеловооружённых конников, не считая большого обоза с необходимым для похода и войны припасом. По дороге в Орлеан, где тогда стоял двор молодого короля, с ним и произошёл этот случай.

В том документе, который мне попался на глаза, ра-Рукор именуется в третьем лице. Не исключено, однако, что история написана им самим.

Текст я привожу в том неточном переводе, какой есть в моём распоряжении, я только решился выправить его в стилистическом и литературном отношениях (литературная правка, признаться весьма значительна), поскольку эта публикация адресована не специалистам, а широкому читателю.
*
Грозный рыцарь Ромаро Гонабро ра-Рукор в году от Рождества Христова 1146-м был вынужден бежать из родового замка с малым сопровождением воинов, оставшихся ему верными в беде, потому что коварный архиепископ Голарнский обвинил его перед бонаканским государем в неприятии альбигойской ереси, и ему грозил костёр. В тот год Святейший Папа, архиепископ римский и наместник святого Петра в сей юдоли скорби, звал всех добрых христиан в поход, в Палестину, дабы отомстить язычникам, которые разбили войско рыцарей Святого Креста и штурмом взяли крепость Эдессу, до толе считавшуюся неприступной. Случилось это так.

Вскорости после Рождества, шёл мокрый снег, и в высоком стрельчатом окне ничего не было видно, кроме летящих по ветру белых хлопьев, а ветер в каминной трубе завывал, будто души несчастных грешников в Аду. Сеньор Ра-Рукор сидел у камина с дымящимся кубком горячего мисорского вина с мёдом и перцем – от простуды. Вошёл паж:

— Какой-то оборванец просится, сеньор.

— Пусть его накормят, и пусть он греется у огня, почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Он говорит, что ему нужно видеть вас, сеньор.

— Что ему до меня? Он католик?

— Перекрестился, как католик, но….
— Приведи его.

— Кликнуть воинов?

— Нет, — сказал рыцарь, — никого не нужно. — Он вынул кинжал и всадил его в столик, стоявший перед ним. – Приведи его и поставь передо мной, чтоб он не за спиной у меня стоял. Какая стража от убийцы защитит, коли Бог не поможет?

Вошёл, низко кланяясь, бедняк, продрогший и вымокший насквозь, вода текла с грубых лохмотьев.

— Сейчас ты скажешь мне то, что хочешь сказать, а потом тебе дадут переодеться в сухое и тёплое, доброе платье. И меховой плащ. Чтоб тебе впредь в зимнее время не замерзать, как бездомной собаке. Пока выпей кубок этого горячего вина из Мисора, ты сразу согреешься.

Путник выпил кубок, который паж ему поднёс, и отступил назад, поближе к огню, с наслаждением окунаясь в тёплые волны, плывущие от раскалённого камина.

— Рыцарь, тебе послание от Великого Сенешаля Бонаканского королевства – Гурга ра-Лонубразо. Но, не прогневайся — не на пергаменте, а на словах. Вот перстень, что ты ему в кости проиграл, и ты этот перстень, как он мне сказывал, легко узнаешь. И он велел мне передать тебе важное – с глазу на глаз.

Ромаро ра-Рукор некоторое время вглядывался в лицо бродяги.

— Тури, мальчик, пойди и распорядись, чтобы сюда принесли ещё одно кресло и побольше мяса с жареной капустой. Корчагу мисорской зурбы – прямо с огня. Хлеба пшеничного вволю. Но сначала проводи этого человека в мыльню. Торопиться некуда. Пусть невольницы отмоют его на совесть лыковыми мочалами. Пусть у него вычешут вшей, которые его сильно терзают, как я вижу, а на шею наденут шёлковую нитку от блох. Если у него к какой-то из девиц этих побуждение будет – пусть, насколько сил и умения её хватит, даст ему желаемое, ничего своего женского от него не утаив, он молод, измучен, страха натерпелся, и ему это будет на пользу. После этого у меня с ним будет тайный совет. Это посланец от старого соратника.

Когда всё было исполнено, рыцарь сказал:

— Ешь, пей и ничего не бойся. Я слова от тебя не услышу, пока ты не насытишься и не станешь пьян – твоя дорога была нелегка и, к тому же опасна. Потом ты мне скажешь своё имя или, как ты хочешь, чтоб я называл тебя. Кольцо себе возьми. За него я когда-то заплатил урожаем пшеницы с двухсот десятин земли, и ты можешь стать богат, если только деньги не промотаешь впустую.

— Грозный рыцарь, ты не прогневайся и за обиду не прими, но я бонаканский кросс (мелкий землевладелец и дворянин) и рыцарь — никаких воздаяний ни от кого не принимаю. Служу сюзерену своему из чести и по клятве, — сказал пришелец. – Имя моё Густан ло-Гантерно. Мой прадед был великим ловчим у князя Тнуро Даурте, я же служил его внуку Рогнукру, павшему в сражении с альбигойцами. А нынче король наш сам принял альбигойство. Принял и я. Разве мне судить о догматах веры? Немилость Господня над нами!

— Воистину так. Ешь досыта и пей. Я не в обиде на тебя, но и не по-рыцарски это – отказаться от братского дара за верную и беззаветную службу. Я не пожаловал тебя воздаянием, а как брату брат принёс дар тебе, потому что ты храбрец.

— Не стану отказываться, — сказал рыцарь ло-Гантерно. – Это добрый дар, преславный брат, и дар этот ко времени. Я насытился, согрел душу и тело. Слушай теперь. Грозный рыцарь, Гург ра-Лонубразо, передаёт тебе с братским приветом: Коли ты истинную веру принять не в силах, уходи подальше к государям Европы. Не уйдёшь – не миновать тебе костра.

— Костёр. Ваша вера вам воспрещает осуждать человека на смерть – не так ли?

— Предавая тело огню, спасаем нетленную душу, очищая её и освобождая из темницы грешной плоти.

Рыцарь ра-Рукор хлебнул вина из кубка и смотрел на гостя с еле заметной, незлой усмешкой.

— Я не считал, сколько перерезали и перевешали вы вилланов и городских простолюдинов, несчастных потомков Авраама никто не считал, а теперь взялись и за благородных людей. А Святейший нас всех призвал в Палестину….

— О-о-о! Оставь, ради всего святого. Где мне, простому кроссу, разбираться в этих хитросплетениях. Кто не режет евреев, ты мне не откроешь этой тайны? Наш благоверный король принял учение истинной веры. Ты же, благородный рыцарь, послушай доброго совета. Время есть, но его немного.

— Передай рыцарю ра-Лонубразо мой привет и благодарность. Переночуй здесь. Конь твой отдохнёт….

Когда гонец, поклонившись, ушёл, Ромаро позвонил в колокольчик.

— Передай рыцарю Гантвисто, что к утру я ухожу в поход и со мною две тысячи пеших и добрая сотня тяжеловооружённых конных воинов. Обоз со всем необходимым. Выступаем накануне рассвета. Семья моя давно гостит у маркиза Монферратского. Никакой беды не случилось пока. Своих верных вассалов и вилланов я поручаю покровительству Пресвятой Девы.

Он с небольшим, но бесценным своим войском – бесценным, потому что бойцам цены не было, и они снабжены были по-королевски – к утру следующего дня оказался уже вне досягаемости неминуемой погони князей Даурте, принявших в те грозовые дни, на пороге второго крестового похода против сарацин, альбигойство и приводивших к этой ереси народ Бонакана огнём и мечом.

Впереди была неизвестность. Кони бодро выносили воинов на волю, и весело вилось и трепетало на ветру родовое знамя рода ра-Рукор со львом, державшим розу в левой лапе и меч в правой.

Вступивши в пределы Французского королевства, рыцарь Ра-Рукор получил верное известие, что на пути к Орлеану стоит многотысячным войском мятежный герцог Бретонский, встреча с которым не сулила ничего доброго. Ветер не утих, но переменился. Дуло теперь с запада, с далёкого побережья великого Океана. Небо стало ясным, ударил мороз, и от коней подымался в небо искрящийся на солнце пар. Ра-Рукор велел оставить Орлеан по левую руку и направился в обход Орлеана, на Юг, в направлении города Блуа, где он имел верных людей, соратников и должников. У него были там и кредиторы, но достаточно и того, что там были влиятельные люди, доверявшие ему. Среди последних – некий Яаков бен Меир, почитавшийся евреями Франции едва ли не святым. Этому человеку ра-Рукор был должен около тысячи ливров серебром – сумма, которую он мог бы ему выплатить только в случае чуда Господня, но проценты поступали время от времени, а еврей ни на что большее и не рассчитывал.

«Почтенный Иаков, я надеюсь на твою всему христианскому миру известную честность, набожность и бескорыстие. С небольшими силами иду в Блуа и надеюсь на тебя, ибо негде будет войско разместить, накормить и напоить людей и лошадей. Я, следуя в Орлеан, остановлен был герцогом Бретонским и вынужден пойти в обход. Цель имею, присоединиться к французкому королю, ныне в Орлеане собирающему воинов в поход в Палестину, на родину твоих великих предков, дабы отвоевать захваченный некогда у них нечестивыми язычниками-сарацинами Гроб Господа нашего», — с этим кратким посланием ускакал гонец в город Блуа, а какова его судьба там – Бог решит, Его воля.

Приближаясь к стенам крепости Блуа, бонаканские воины увидели бредущих им навстречу евреев, нагруженных скарбом, впопыхах собранным – кто, сколько мог на себе унести. Их жёны следовали за ними с детьми и домочадцами.

— Э-э-э, молодец, притащи которого из этих бедолаг ко мне. Мне нужно выспросить. Что-то здесь творится, мне непонятное, а я хочу знать, кто это творит и для чего — накануне похода в Святую Землю, — он остановил коня, который на морозе плясал под ним и просился вскачь. – Здесь привал. Разводите костры, кулеш варите, братья, коней на совесть прогонять и напоить – нужно снега вытопить на огне. Пусть кто-то опытный займётся этим немедля. Ещё нам коней запалить не хватало. Живей! Благородный ло-Крузар, здесь будет ночёвка. Займись охранением. Ежели, на твой взгляд, огородиться не мешает, вели переворачивать обозные подводы вкруговую. Каждому по чаше вина из моего бочонка, что прислали из Кастилии – вино подогреть, да пороху туда, перцу и чесноку – мне здесь больные не нужны. Костры – жаркие, будто пожар. Мясо жарить. Увижу, кто мороженую говядину грызёт – голову оторву.

Привели пожилого еврея, продрогшего и вздрагивающего от страха. Его рыжая, никогда не стриженая борода заиндевела, глаза слезились.

— Пока не спрашиваю кто ты. Скажи, в чём твоя беда, и в чём смогу, помогу тебе. Чего или кого ты боишься?

Еврей недоверчиво смотрел на всадника в полированных, золотом писаных доспехах.

— Моя беда, Ваша Светлость, в том, что со мною здесь четверо дочерей, и двое малолетних сыновей, и жена, и её престарелая матушка. Нет ни лошади, ни доброго мула. Так я их далеко не уведу. И мороз ударил не во времени. А сам я ничего не боюсь. Чего бояться мне в такой беде? Каждый ведь в свою очередь умрёт. Я гончар и владею многими мастерскими гончарными в Блуа, человек не бедный, и есть со мною немало золотых монет – я всё отдам тому, кто вызволит меня из этой пучины бедствия.

Рыцарь смотрел на еврея, некоторое время не зная, что сказать. Уже запылало множество костров, воины жарили мясо над пылающим огнём. И уже слышалось пение сотен охрипших грубых голосов, которое я, к сожалению, только по-русски могу здесь воспроизвести:

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое….

— Как ты смеешь, поганый жидовин, меня в корысти подозревать? Я б требуху тебе выпустил, да мне жаль детей и женщин, о которых ты мне рассказал, если не врёшь.

— К чему я врать стану на пороге вечной жизни? Вон, они все стоят, старуху положили на полотно….

— Воин Друрзор! Ко мне!

Огромного роста, закованный в доспехи витязь появился со скрипом морозного снега – мгновенно:

— Слушаю, Ваша Светлость!

— Этому человеку – всё, что он прикажет тебе! Костёр для него и для его семьи. Вина, мяса. Всего, что прикажет. И моего лекаря к ним.

— Он жидовин, Ваша Светлость.

— Скажи это ещё раз, но, прежде прочти «Отче наш» — ты уже покойник. Меня тебе ли не знать.

— Я повинуюсь, монсеньор.

Рыцарь ра-Рукор спешился и, придерживая своего заиндевевшего жеребца под уздцы, смотрел на нескончаемую вереницу замерзающих, метелью заметаемых людей, двигавшихся по дороге в неизвестную вечность — мимо него.

— О, проклятые безбожники, сумасшедшие, кто отмстит за невинных? О, Пресвятая Дева, раны Христовы….

— Что вы изволите, монсеньор? – спросил паж.

— Ничего, мальчик. Это я сам с собою говорю….

Уже к вечеру, подъезжая к стенам Блуа, бонаканцы услышали свирепый гомон толпы. Чёрный дым пожаров поднимался в темнеющие к закату небеса. Подъёмный мост был опущен, потому что оборвал кто-то подъёмные цепи, и вереница бежавших людей, многие из которых были полураздеты, непрерывно двигалась по нему, направляясь в отрытое заснеженное поле, где укрыться было вовсе негде, да никто из них об укрытии и не думал, а только о спасении жизни на краткие часы. Плач детей и жалобные выкрики женщин, а мужчины угрюмо молчали, не отвечая на вопросы.

— Кто и куда гонит этих людей, ло-Крузар?

— Гнев Божий, сеньор. Все они христопродавцы.

— Все? — спросил Ромаро, зло улыбаясь. – Все христопродавцы до единого, их жёны, дети и старики? Выгодная же у них торговля, клянусь святыми апостолами! В поле никто из них до рассвета не доживёт, потому что мороз крепнет, и плевок уже замерзает на лету. О, проклятые лицемеры, безумцы и нечестивцы! И это накануне похода ко Гробу Господню. Будет же воздаяние у престола милосердного Бога! А до той поры я сам воздам за это преступление по слабому разумению человеческому. Вели подать мне меховой плащ. Мы под стенами лагерем не встанем, а вступим в город ещё до утра. Построй людей в колонну по трое, и пусть трубач трубит сигнал. Копья, луки! Арбалеты вперёд! Я разгоню разбойников, пока есть ещё, кого спасти.

— А не так ли они поступали при взятии города Иерихона, от которого, как в Писании сказано, камня на камне не осталось, сеньор?

— Полно ло-Крузар неправедно Писание толковать, и не ко времени. В Иерихоне сильное войско стояло. Бог вёл предков этих людей на штурм, вооружённых и благословляемых Создателем. А большинство из этих еврейских оборванцев о том деле никогда и не слышали ничего. Пусть они садятся у наших костров, каждого из них накормить, мяса и горячего вина им. Одеть всех полураздетых в тёплое платье. Я покажу здесь безбожным пожирателям чужого хлеба, как бонаканские рыцари наказывают грабителей и святотатцев. Послать гонца к благородному шевалье Жану де-Брусси, коменданту Блуа.

«Благородный рыцарь де-Брусси! Здесь свершается дело, богопротивное и в особенности злое от того, что все мы приняли крест, который нас поведёт в Палестину на избавление Гроба Господня от поганых язычников, — писал на обрывке пергамента при свете наскоро запалённого воином факела ра-Рукор. – Шевалье, поддержи меня, ради Пресвятой Богородицы, на улицах, а я вступаю в город, дабы мы здесь позором не умылись». Ло-Крузар! Вели найти в городе еврейского купца именем Иакова бен-Меира, а евреи кличут его рабейну Там. Поторопись – он должен быть жив, он мне нужен живым, а не мёртвым.

Вереница пехоты, а в авангарде и арьергарде конница, двинулись узкими улочками Блуа. Рёв толпы покрывал леденящий свист ветра, и на головы воинов, вместе со снегом, сыпались перья и пух от перин, вспарываемых бесноватыми в поисках еврейских сокровищ. Несколько раз из окон выбрасывали детей и растерзанных женщин. Ра-Рукор ехал вереди колонны мрачный, как ночь. Наконец, прискакал воин с донесением о том, что Иаков бен-Меир жив и обороняется в своём доме, на совесть укреплённом, как все дома состоятельных горожан Блуа, и с ним два десятка наёмных швейцарцев. Ра-Рукор взял с собой полусотню пехотинцев, потому что конница в городе была неповоротлива, и пошёл в сторону дома отважного еврея.

Бонаканцы пришли еврею на выручку в самое время – наёмники уже оставили тонущий корабль и присоединились к разбойникам, среди которых рыцарь Ромаро с горечью видел то тут, то там страусовые перья рыцарских шлемов. Ему навстречу выехал верхом барон де-Буньоль, нормандский крестоносец, переживший ещё и Первый поход в Палестину, но вернулся из Иерусалимского королевства домой, потому что на его поместье претендовали соседи, и в доме не всё было ладно – жена его умирала. Вскорости после его возвращения она умерла, дом и всё имение оказалось бы в руках неразумных наследников, имя которым было – легион, если бы барон не вернулся. Сейчас он был уже глубоким стариком.

— Привет тебе, рыцарь ра-Рукор!

— Братский привет во имя Господа нашего Иисуса! Благородный де-Буньоль, что ты делаешь здесь, не прими за обиду этот вопрос, и почему пьяных простолюдинов не остановишь, как это рыцарю пристало, когда невинных грабят?

— О каких невинных ты говоришь, рыцарь? Они Христа распяли.

— А мне игумен монастыря святого Рона говорил, что они никак не могли Христа распять – не было у них права меча в то время в том краю. Его римляне распяли. А многие евреи тогда приняли веру христову – они были первыми христианами, как и все апостолы Спасителя евреями были.

— Они кричали: «Кровь его на нас и на детях наших!».

— Это кричали люди, допущенные во двор к наместнику Понтию Пилату – много ли их вместилось в его укреплённый двор? И все они, конечно, были на совесть проверены стражей. И какое отношение к ним эти люди имеют, которых сейчас убивают, а большинство из них об этой истории ничего и не ведает. Рыцарь де-Буньоль! Отведи своих людей, я атакую. Хозяин этого дома – мой старинный приятель, друг моего отца.

Де-Буньоль, сдерживая плясавшего на морозе жеребца проговорил:

— Святейший на время крестового похода строжайше воспретил посылать вызов на поединок. Я это веление наместника святого Петра не нарушу. И рисковать своими воинами не стану. Но ты вспомни этот случай, как разобьём неверных в Палестине и домой вернёмся.

— Добро. Ты благоразумный и благочестивый человек, рыцарь де-Буньоль. Я слов твоих не забуду — разбить бы язычников, а это дело непростое. Будет и для поединка время. Вместо себя выставишь любого из своих бесстрашных внуков. Отводи своих.

Ра-Рукор быстро построил свою полусотню в каре и рассеял грабителей, никому из них не принеся вреда – один только вид устрашающего квадрата воинов, ощетинившихся копьями, разогнал этих людей. На крыльцо дома, настежь распахнув двери, вышел почтенный Иаков бен-Меир. В то время ему исполнилось 46 лет. Это был высокий, сильный человек, с мужественными чертами лица – в самом расцвете сил. Левая рука его висела на ремне.

— О, благодарение Всевышнему! Мог ли я надеяться встретить друга в такой час? Войди в мой дом и будь почётным гостем. Твои храбрецы разместятся в каминном зале, и будет там для них всё, чего душа простого воина пожелает. А тебя, мой спаситель и друг, я приглашаю в покои отдохновения души. Чем я тебе воздам за твою благородную дружбу? – ведь против своих единоверцев ты пошёл.

— Мне, неоплатному должнику своему, чем ты воздашь? Привет тебе, почтенный Иаков! Я давал рыцарский обет заступаться за любого неправедно обижаемого, а ты, к тому же, друг мой. Чему ты удивился? – с улыбкой сказал ра-Рукор. – Но я не ходил на своих единоверцев и не разгонял их. Эти люди ведь ни во что не верят, кроме кубка вина и горсти серебра – что это за вера у них?

Дом рабейну Тама грабители больше не смели трогать, потому что Ра-Рукор разместил там своих пехотинцев и конников.

Утром следующего дня приехал гонец от де-Брусси, коменданта Блуа, и передал от его имени приглашение на совет. Было время завтрака.

— Что, скажешь на это, мой добрый друг? — грустно спросил еврея ра-Рукор.
Они сидели за богатым столом, полным диковинных яств и напитков. Иаков бен-Меир, задумавшись, пригубил из злотого тяжкого кубка.

— Вели, рыцарь, гонцу возвращаться со словами, что ты будешь через час. Сам же не ходи туда. Злодеи там собрались для того, чтобы тебе отомстить — расправиться с тобою.

Ра-Рукор воткнул нож в говяжий бок, от которого собирался отрезать, и вытер губы ладонью.

— Я на тебя разгневаться не могу, но могу обидеться, почтенный Иаков. Недостойно и несправедливо благородных рыцарей Креста подозревать в гнусном предательстве.

— Послушай, шевалье! Твои люди и кони отогрелись, отдохнули и досыта наелись и напились. Простимся с тобою до лучших времён, и уводи войско за стены Блуа. На свежих конях вы уйдёте от погони.

— О какой погоне ты говоришь? Я сюда людей привёл на соединение с войском короля Людовика, и вскорости мы уж будем на пути в Палестину.

— Неужто ты настолько легковерен? Ты обо мне не беспокойся. Я тут отобьюсь. Чернь уже напугана, а войско у меня по уши в долгу. Я жив останусь и дом свой сохраню…. А ты играешь в кости, поставив на кон собственную жизнь.

— Тебе не понять – не в обиду, почтенный Иаков….

И ра-Рукор, плотно позавтракавши с другом, не торопясь и вовсе ни о чём не беспокоясь – только печально было ему увидеть рыцарей Святого Креста, накануне того на его глазах опозоривших себя корыстным грабежом — облачился в парадные доспехи и в сопровождении всего троих воинов поехал по улицам Блуа к дому коменданта, своего старого боевого соратника – де-Брусси. Его знамя трепетало на морозном ветру — бесстрашный лев с белой розой в левой лапе и мечом – в правой, разгонял угрюмых прохожих оскалом смертоносных клыков.

В доме у де-Брусси бонаканского рыцаря ждали, и слуга поспешно провёл его в залу, где за широким столом собралось около двух десятков предводителей боевых отрядов, отправлявшихся в Палестину.

— Окажи честь, грозный рыцарь, раздели трапезу, — сказал Жан де-Брусси.

— Привет вам всем братья и соратники! – весело сказал ра-Рукор, а затем слуге. — Подай мне кубок вина, продрог я что-то. Не беда! Скоро согреемся под небом Святой Земли.

— Бретонский герцог королю не подчинился, но собирается в поход на свой страх. Ты не хочешь ли к нему присоединиться? – спросил барон де-Тренье, молодой воин с едва пробивавшейся бородой.

Ра-Рукор отпил из кубка и спокойно отвечал:

— Наши рыцари во множестве безбожной ереси предались. Здесь я человек чужой. К чему мне становиться под знамя мятежника?

— Мы не станем терпеть в своих рядах заступника за проклятых христоубийц. Тебя знаем, зла тебе никто не хочет. Силы твои невелики. Уходи – погони не будет.

— Заступился я за беззащитных. Окажи мне честь, прими вызов, и сразимся – немного развлечём благородных дам, — сказал ра-Рукор рыцарю де-Ларовон.

— Святейший наместник апостола Петра воспретил поединки. Да и не время дам развлекать. Послушай доброго совета. Ещё не поздно.

Тогда ра-Рукор встал, с грохотом опрокинув тяжёлое дубовое кресло. Он вынул свой тяжкий двуручный меч и вонзил его в расселину между каменными плитами пола так, что стальной меч стоял пред ним, будто христианский крест, вздрагивая, как живой. Набожно, в пояс поклонился и перекрестился.

— Я, Номаро Гонабро ра-Рукор – рыцарь волею тлосского рыцарского круга, барон Канукро, сеньор городов Тропарана и Голоари, маркиз Трунари, граф Монагро и Госкар, владетель многих замков, деревень и крепостей по всему Бонакану – клянусь Пресвятою Девой! Я ничего нечестивого не совершал и в помыслах, а только заступился за беззащитных, как велит мне мой рыцарский обет. И в этом походе ко Гробу Господню меня никто не остановит. Не меч сей, а Бог – моя защита! – он презрительно усмехнулся. – Святейший Папа Римский поединки воспретил. Так вы, благородные воины, дабы этого запрета не нарушить, нападайте все на меня одного.

Расталкивая оробевшую прислугу трое воинов ра-Рукора бросились к нему и встали в круг, обнажив мечи, белые лицами, как мел, но решительные. Номаро ещё мгновение помолчал, а потом вырвал свой тяжёлый меч из расселины.

— Этих моих людей отпустите с миром. Они вовсе ни в чём не повинны.

Никто не обратил внимания на эти слова его, и бонаканцы сражались несколько минут. Наконец, у ра-Рукора рыцарь де-Полнье отсёк правую руку, и тот упал на каменные плиты, поливая их алой кровью.

— Вассалов рыцаря этого отпустить с миром, как он просил. Он жив останется. Моего лекаря сюда, — сказал де-Буньоль.

Лекарь, которого звали Захрия Бен-Иегуда (как иначе могли звать его?) велел положить рыцаря на скамью. Привязать к ней ремнями.

— Этого не надо. Мне только кубок доброго Анжуйского. Делай своё дело, учёный человек!

Еврей пылающим факелом прижёг рану, чтобы остановить кровь и предотвратить её воспаление и обильно смазал оливковым маслом. Затем он, стягивая кожу, зашил культю воловьей жилой. Это было всё, что предлагала тогда наука такому раненному. Во время этой операции ра-Рукор негромко пел псалом по-латыни:

Сказал безумец в сердце своём: «Нет Бога!»
Они развратились и свершили гнусные дела.
Нет делающего добро – нет ни одного!

*
Больной ра-Рукор около месяца находился в доме де-Брусси, который никак не мог выступить в поход, потому что началась война герцога Бретонского с королём Людовиком VII, в которой ему поневоле пришлось принять участие, и он потерял много людей.

Однажды поутру, едва солнце светлыми лучами проникло в комнату, где лежал бонаканец, слуга, гасивший факелы на стенах, сказал:

— Благородный рыцарь, какой-то поганый еврей спрашивает тебя….

Вошёл Иаков бен Меир.

— О! – воскликнул Ра-Рукор. – Дорогой гость, лучшее лекарство для несчастного калеки.

Бен Меир вынул из-за пояса увесистый кожаный кошель и положил на одеяло.

— Благодарные евреи города Блуа собрали для тебя малую толику того, чем все мы обязаны тебе, славный рыцарь.

— Верни кошель и предай этим людям: «Не оскорбляйте подаянием того, кто из чести сражался, а не за подлое золото».

— Передам. Благородный ра-Рукор, что ты делать собираешься, когда на ноги встанешь?

Ра-Рукор долго молчал.

— Сражаться я могу и левой рукой – не хуже, чем правой. Но, Иаков, душа моя стонет, и сердце бьётся, как пленный воробей. Я постригусь в монахи, всё имущество своё – города, замки, деревни, леса, луга и угодья пахотной земли вместе с крестьянами — сделаю вкладом в монастырь святого Франциска. Остаток жизни своей проведу в келье, предаваясь покаянию и молитвам.

— Прощай, — сказал после долгого молчания еврей.

— Прощай!

Ра-Рукор уйдя в монастырь, научился писать левой рукой, как некогда сражаться умел левой не хуже, чем правой. Его епитимьей было переписывание Священного Писания, которое он за пятнадцать лет жизни в монастыре святого Франциска в Провансе, куда уехал, переписал шестнадцать раз – он умел писать быстро, без ошибок и красиво.

Поэтому я и предположил, что «История, достойная слёз (или мести)» была в краткие часы свободного времени написана им самим.

Мальчик был очень маленький – даже для своих пяти лет он был очень маленький и худенький. И часто слышал, как кто-то из взрослых женщин с нехорошей улыбкой говорил маме – всегда вполголоса: “Нет, ты признайся, Эллочка, в кого это он пошёл, такой маленький и худенький?”. Мама на это иногда сердито хмурилась, а иногда, опустив ресницы, загадочно и грустно улыбалась. А один раз мальчик услышал, как папа сказал маме:
— Если он сюда приедет – я его убью. Ты это учти, и он пусть учтёт – пусть сидит у себя в Киеве и не напоминает мне о своём существовании. А то я ведь могу и сам его навестить.
— Не думаю, что он испугается тебя, — сказала мама. – Никого он не боится, и тебя не испугается.
— Посмотрим!
— Хорошо. Хватит болтать всякую чепуху. Ничего не было. Могло быть, если б он захотел. Но он не захотел, потому что он не подлец, — сказала мама и заплакала. – Он не подлец. Я не хочу думать, будто он подлец. Все подлецы – трусы, а он никого и ничего на свете не боится. Поэтому и не было ничего. А если и было – так я об этом хочу забыть. И уже забыла.
Она плакала, потом перестала плакать и подошла к зеркалу.
— Я не знаю, почему я так хотела, чтобы это случилось у меня с ним. Может быть, потому что он ничего не боится? Не знаю, потому что я тогда любила тебя, и Владик – твой сын, а не его. И успокойся.
— А теперь меня не любишь?
— Не знаю. Ничего я не знаю. Может быть, и люблю тебя. Только не так сильно, как раньше. Всё проходит, и престань трепать мне нервы. Чего ты боишься?
— Тебя потерять боюсь. Всё проходит? Какой-то дурак сказал, а все повторяют. Ничего никогда не проходит.
— Сам ты дурак. Это сказал Соломон. Царь Шломо.
И они засмеялись. И ушли в свою спальню. И дверь заперли на ключ. И мальчик знал уже, что они там иногда делают. И даже знал, что это такое. Один раз мальчик играл на пустыре за домом, где они жили. И туда пришла одна чужая женщина. Она сначала его не заметила и стала пристёгивать отстегнувшийся чёрный ажурный чулок. От того, что он увидел, мальчику показалось, что сейчас он умрёт. Он сел на камень. Умирать ему не хотелось, а хотелось смотреть. И он смотрел изо всех сил. Тётенька заметила его, улыбнулась и сказала на иврите:
— Такой маленький, такой худенький, и уже…. Ты поскорее вырастай. Вырастай поскорее – все женщины будут тебя хотеть.
Мальчик шёпотом спросил:
— Меня хотеть? Чего они хотеть будут?
Эта женщина подошла и приложила нежную горячую ладонь к его щеке. И тоже шёпотом сказала:
— Чтоб ты их любил, они будут хотеть. И ты многих женщин будешь любить. Очень многих. Ты будешь настоящим мужчиной. Ты и сейчас уже настоящий мужчина. Только ещё очень маленький. Жаль, милый, что я тогда старухой стану. Не меня ты будешь любить.
— А, может быть, геверет, ты ещё не станешь старухой? Я уже скоро вырасту.
— Тогда я постараюсь не стать старухой. И мы увидимся.
— Где мы увидимся, геверет?
— Где не знаю, но увидимся. Только, если я уже стану старухой, ты не узнаешь меня.
— Ты не станешь старухой никогда! – закричал мальчик.
Эта женщина перестала улыбаться, и очень серьёзно, и очень грустно спросила:
— Я никогда не стану старухой? Никогда? Это правда? Ты знаешь?
— Правда! Знаю!
Эта чужая женщина махнула ему ладонью и ушла. Теперь мальчик ждал, когда он, наконец, вырастет. Прошёл год, или два года прошло. Один раз мама сказала папе:
— Ты только посмотри, как быстро он растёт! Он на тебя похож. Когда он вырастет – это будет вылитый ты. Посмотри!
Папа присел на корточки и посмотрел мальчику в лицо и в глаза.
— А ведь и правда.
— Ну!
— Что?
— Не вспоминай!
Папа встал, подошёл к маме и взял её лицо в свои огромные ладони.
— Не буду вспоминать.
— Никогда?
— Никогда!

Когда воротимся мы в Портленд

На картине же вы видите каравеллу «Формоза», отбитую у испанцев неким бонаканским капитаном Правером, который намеревался вместе с грузом каучука, кофе и ценной древесины из Бразилии продать её на Драй Тортугас, и заодно расплатиться там с долгами, но в море пропал бесследно. Его же собственное судно «Счастливая Лола» позднее было захвачено капитаном Нэдом Галлоуэем, бывшим помощником Джона Шарки – того Шарки, который на Мадагаскаре Томасу по прозвищу Забияка проиграл в пикет губернатора острова Бичланд. И этот губернатор, он был английский лорд, у нашего Томми два года служил вестовым, пока его Забияка не застрелил за что-то – может, лорд плохо ему кофе заварил, всякое ведь случается. Нэд же прославился тем, что повесил на салинге принцессу Вюртембергскую Ангелину, которой к тому времени исполнилось уже восемьдесят два года. Кажется, больше ничем экстраординарным бедняга Нэд не прославился – человек безобидный, из семьи мирных, ревностных пуритан. Его просто очень забавляло то обстоятельство, что престарелая принцесса из рода Гогенцоллернов никак не могла понять столь резкого с собою обращения. Как многие аристократы, она была упряма, но не достаточно сообразительна. Джон Шарки, как, надеюсь, известно вам всем, заразился проказой от одной сумасшедшей испанки – он был слишком женолюбив для своей опасной профессии. Испанку он зарезал, но от проказы всё же умер на необитаемом острове, куда его по нашему старому обычаю высадили с запасом галет, соли, табаку, рома, пороха и пуль для охоты — на кого, не знаю, врать не стану – на острове, кроме чаек, никакой дичи не водилось. Далее. «Счастливую Лолу» потопил на внешнем рейде Гран-Канария английский линейный фрегат «Елизавета», а Галлоуэя повесили чуть позднее на Ямайке. Что это? Вам не нравятся пиратские истории? Может ли это быть? Ну, я тогда не знаю, чего вы от меня ждёте, господа. Вы только подумайте: Пираты!

Когда я ходил в море от базы Мурмансельдь, Управления Севрыба, был у меня друг. Он на старый манер называл меня братишкой, и я его так же, в подражание ему — он был гораздо старше, всю войну воевал на Северном Флоте, а флот этот сражался ведь смертельно. Ничего удивительного поэтому, что человек этот, оставшись в живых, стал отчаян и очень свиреп. Но, как большинство таких людей, имел слабость к парадоксальной философии. Например, он говорил:

— Если жить хочешь, иногда приходится кого-то припороть. Хотя и жалко. Ведь человек – не крыса. Верно?

— А как же, братишка? Конечно, верно.

— Дурак. Это не верно, а просто… правильно. Ну, ты его не припорешь – он тебя припорет. Чего хорошего?

— Ничего.

— Опять двадцать пять! Ну, что ты прям, как… битенг! Тебя убьют ни за что – ты человек. А, кто тебя ни за что убил – он кто?

— Ей-Богу не знаю.

— Он – крыса.

— А! Точно!

— Так это я к чему? А к тому, что жизнь – она сложная штука. Понял?

— Ага.

Как-то вышло так, что всегда ходил он судовым плотником – очень уважаемая должность на флоте. Плотником обычно становится старый матрос, которого нельзя назначить боцманом из-за непробудного пьянства, склонности к рукоприкладству и злокачественной малограмотности, ведь боцман-то – материально ответственное лицо.

Звали его иногда дядя Лёня, иногда дядя Лёша, Лёха, Алёха – так я даже не помню, был он Алексей или Леонид. Кто помоложе, звал его – Семёнычем. А меня он опекал, уважал даже, и я его братишкой звал.

Но дело в том, что была в этом человеке одна странность. Когда он сильно напивался, или спал – лицо его менялось, становилось серым и покрывалось сетью едва различимых морщин. Тогда казалось, что ему от роду лет четыреста, и становилось страшно.

Мы с ним однажды выпивали, лицо его стало именно таким древним, глаза смотрели так далеко, куда не мог я заглянуть, и вот что он вдруг мне рассказал:

— Знаешь, братишка, я в молодые годы много глупостей наделал. Ты случаем не знал такого капитана Правера, Готтома Правера? Не знал. Да это давно было-то. Значит, дай сообразить…. Сейчас XX век. Сто. Двести. Лет триста тому назад – не меньше.

Этот Готтом Правер родом из Бонакана, но по национальности нантеканец – совсем не умел ни на одном нормальном языке говорить, ведь Бонакан-то придумал Беглый. Ну, свои на наших чёрных кораблях, джентельмены удачи его понимали, а читать и писать он мог только по-английски. Капитану ведь без этого нельзя.

Да.

Это ещё были времена, когда капитана дальнего плавания звали «маэстро». Я служил у него, вот, как сейчас на этом СРТ, судовым плотником на бриге «Счастливая Лола». Он судно назвал так в память об одной негритянке. Красавица была. Готтом повсюду её за собою таскал, пока несчастную девку не убило рухнувшим гротом. Мы тогда приняли бой с целой эскадрой военных кораблей. Некуда было деваться. Один парень — он сейчас в Москве живёт – даже про это песню тогда сочинил: http://www.bard.ru/cgi-bin/mp3.cgi?id=1671.26

Я ещё ему, помню, сказал: «Вовка, а как это штопать паруса? Паруса ж латают, а не штопают». Но он это для складу так придумал. Не влезало слово «латать», понимаешь, у него в куплет. Ну, и на счёт корсара он придумал: На самом-то деле у Правера никогда не было корсарской лицензии. Да это – чёрт с ним. А песня хорошая.

Тогда бриг назывался «Ветерок». Когда убило ту негритянку — не она одна, конечно, рыбе на закуску пошла, а мы оторвались с попутным ветром – королевские-то корабли не успели набрать хода, и на наше счастье стали отставать — Готтом приказал назвать её «Счастливая Лола».

Мишка, учти, названия кораблей менять нельзя – это примета дурная.

Вот, что Готтом Правер один раз отчудил. Собрал нас на полубаке и говорит:

— Ребята, мне надоело жрать пересохшую ставриду. И вода уже тухнет. Что нам, кровавого поноса дожидаться? Я иду на Драй Тортугас. И возьму там из казначейства (это тогда там общак так назывался)… жадничать не станем, а тысяч, скажем, семьсот пиастров нам совсем не помешают. И к тому же мне скучно. До Тортугас всего-то неделя ходу – ветер подходящий.

Кто-то сказал:

— Там сейчас, говорят, ремонтируется Ингленд. У его «Кассандры» испанец всю надстройку снёс.

— Ну, и что мне этот старый индюк?

— Да он тебя потом и на дне найдёт. Ингленда ограбить! Не шуточное дело.

— Слушай, Робин, ты неглупый парень. С Инглендом мы всё равно встретимся на дне морском. И уж это наше с ним дело, как мы тогда поговорим. Это дело не твоё.

И, Мишка, я зуб даю, мы зашли на Тортугас. Вроде и ни к чему. С ребятами поздоровкались. Выпили. А десять наших в это время вахту у казначейства перебили втихую, и на шлюпке увезли мешков тридцать монет на борт «Счастливой Лолы» — больше миллиона там было пиастров серебром. Когда с якоря снимались, кое-как открыли огонь корабли и форт.

Но Готтом такой был мастер, что у нас только бизань вылетела за борт, как соломинка. И ушли.

— Тебе надо книжки сочинять, братишка, — сказал я неуверенно.

— Не. Я не умею. Пишу с ошибками. Плохо в школе учился. Да. Так я о чём? А! О Готтоме Правере.

Примерно, через полгода мы на выходе из Ла-Платы взяли каравеллу «Формоза». Команду всю — за борт. Это у Павера уж такое было правило. Готтом велел за себя на бриге остаться Джиму Бронту и сопровождать «Формозу» на Драй Тортугас, а каравеллу он сам повёл. Её нагрузили такими сокровищами, что я даже не скажу – это было годовое жалование и снабжение испанской армии, воевавшей тогда, кажется, где-то в Бельгии что ли – Он хотел заплатить своим ребятам долг. Он не боялся, а всё ж мы некрасиво поступили. Верно?

Я остался на бриге. И по дороге на Тортугас мы потеряли «Формозу». Она исчезла. Никто не знает. Море приняло их. Я жалел, ей-Богу! Хороший был парень Готтом Правер. И хороший капитан.
— — — —

Не так давно я уснул, и во сне, как это со мною случается иногда, попал в дальние и мне неведомые горы.

Вот, посмотрите ещё раз:

Люди, которые жили там в больших пещерах, одевались в медвежьи шкуры и не знали выплавки металлов. Я провёл у них около месяца. Раз в неделю всё племя уходило молиться в какое-то святое место, которое меня не слишком интересовало. Я любовался горными ландшафтами, восходами и закатами. Ждал, когда просигналит мой мобильник, я проснусь и пойду на работу.

Однажды вождь этого племени – человек могучего сложения, никогда не расстававшийся с огромной деревянной палицей, на конце которой был насажен камень, острый, будто настоящий топор — сказал мне:

— Долго ты гостишь у нас. И старики хотят, чтобы ты вместе с нами помолился о нашей удаче. Завтра погоним мамонтов в ловушку. Снег давно не выпадал, и дорога хорошо утоптана, ты не устанешь. Недалеко.

— Кому вы будете молиться?

— Богу, который живёт в лодке. Только это очень большая лодка. У людей таких не бывает. Прежде, как говорят наши колдуны, здесь было бескрайнее море. Но потом случилось что-то страшное, гремел гром и вспыхивала молния гнева небесного. И море ушло, а выросли здесь высокие эти горы. Тогда тепло было здесь, а потом стало холодно. Глубокий снег укрыл горы. Мы здесь живём, потому что много дичи. Внизу, в долине живут жестокие люди, которые едят себе подобных. Кроме того, там болота, там водятся ужасные змеи, растут ядовитые цветы, и ещё можно заболеть и умереть от воспаления крови. Старики очень просят. Молитва гостя будет услышана богом лодки. Разве мы не были гостеприимны? Не отказывайся.

Я не стал отказываться.

Около часа человек двести – всё племя со стариками и детьми – добирались до большой деревянной лодки, в которой я легко узнал испанскую каравеллу. Не совсем было обычное судно – очень большой грузоподъёмности, скорее построено для перевозки грузов, чем для морского боя, и вряд ли могло развивать хорошую скорость даже при сильном попутном ветре.

Мне было ясно, что корабль напоролся на камень. Но, как он в горы попал? Хорошо. Была какая-то катастрофа, вроде цунами, и выдвинулся горный массив, а океан отступил. Но я находился в такой эпохе, когда ни о каких каравеллах люди и слыхом не слыхали. Каменный век. Мамонты.

Каравелла «Формоза» перенеслась в каменный век. Почему? Это нужно посмотреть в Интернете – не зря же в Яндексе написано: «Найдётся всё!».

Люди стали молиться. Колдун плясал с какой-то погремушкой перед останками корабля, люди, опустившись на колени, что-то пели. А я двинулся к кораблю. Сразу несколько пар мускулистых рук схватили меня:

— Туда нельзя! Там смерть!

— Почему смерть? – сказал я. – Разве бог убил кого из вас? А я с ним хорошо знаком. Нам поговорить надо, давно не виделись.

Они смотрели на меня с ужасом. Я подошёл к борту. Осторожно взобрался на палубу. Хрупкие доски трещали под ногами. Где у них хранился судовой журнал? Ходовой рубки ведь тогда не было. Не на верхнем же мостике. А! В капитанской каюте.

Я заглядывал в каюты, матросские кубрикки, другие помещения. Скелеты. Моряки уже были все мертвы, когда ударил мороз в этих горах, поэтому истлели. Каюта капитана – я узнал её по двери из резного морёного дуба. Капитан Готтом Правер сидел за столом, опустив череп, повязанный истлевшим, а когда-то, вероятно, ярко-красным платком на открытый судовой журнал. Здесь был и главный компас, и чёрный флаг – всё это, покидая корабль последним, он взял бы с собою, да судьба судила иначе. Когда я попытался скелет приподнять, он рассыпался, кости покатились по палубе, упали лохмотья синего бархатного кафтана. Я опустился в кресло и стал листать журнал. Сначала обычные записи, а потом, как я и ожидал, несколько дней было пропущено. Затем, уже без дат и отметок времени:

Сильная гроза при полном безветрии. Видимости нет, небо затянуто тучами. Определиться невозможно настолько, что не ясно даже, откуда встало Солнце. Темно, будто ночью. Картушка компаса беспорядочно вращается. Высота волны достигает восьми-десяти метров. Из-за отсутствия ветра, корабль управления не имеет. Пришлось застрелить матроса, Рональда Фойла и кока, Джека Морригана – во избежание паники. Это не шторм, а трясение морского дна. Боже помилуй наши души! Был ли я человеком? Это ведь мне за то, что я артиллерией снёс с лица земли колонию фламандских крестьян в Гвиане. Что мы там взяли? Не больше трёх тысяч гульденов. Для чего? Вот уж точно евреи говорят: «Бог — не фраер». Я, кажется, схожу с ума. В кубрике матросы поют: «Когда воротимся мы в Портленд». Уж, видно, не воротимся никогда. Ну, и слава Богу! Каждого из нас в Портленде повесили бы, как собаку.

Я не англичанин, а бонаканец с северного побережья. Вспоминаю родную Нантеку. Домики с черепичными крышами. Я родился в городе Голоари. Отец мой был простым, робким очень и законопослушным судебным стряпчим. Бедная моя матушка!

Грохот такой, что его уже не слышу.

Вижу выступившую из воды чёрную скалу, которая растёт на глазах. Это океан мелеет. Судно на камне, и волна бьёт нас о камень – корпус уже разломился.

Поют: Когда воротимся мы в Портленд.

В море вырос и состарился. Море примет меня. Нет – море покинуло меня. Я вижу горы вокруг.

Последняя запись:

Чёрт бы всё побрал! Четыре миллиона талеров золотом!

Всё это я перечитал несколько раз. Хотел я спуститься в трюм. Поглядеть на четыре миллиона талеров, но это было опасно. К тому же из своих снов я брать с собой ничего не могу. А и мог бы – разве добытые таким образом деньги человеку счастье принесут?

Я вышел с корабля и подошёл к людям. которые были сильно напуганы.

— Ты жив, Великий господин?

— Я простой человек, и никому не господин.

Вождь спросил:

— Но ты видел бога лодки?

— Видел. На этой лодке ходили по океану очень плохие люди. Совсем плохие, поэтому бог их убил. И теперь сам живёт в этой лодке.

— Что он сказал тебе?

— Сказал, что охота ваша будет удачна.

С улыбкой торжества вождь оглянулся на своих людей.

— Бог удачу обещал! – потом он спросил меня. – Отчего те люди были так плохи?

— Отчего – этого бог мне не сказал, и я не знаю. Они были, как те, что в долине живут. Ели себе подобных.

— И ты не знаешь, почему они так делают? Разве здесь мало добычи для честного охотника?

— Я часто думаю, почему некоторые люди так делают. Но понять не могу. Никто этого не знает. И никто этого никогда не узнает. Не думай об этом великий вождь, а лучше готовься к охоте.

2009-08-04 (ЖЖ)

Я человек небольшого роста. Метр, семьдесят – по нашим временам немного для мужчины. Но как-то так вышло, что я всегда ощущал себя большим и любил всех маленьких – даже, когда сам был совсем маленьким, лет пяти от роду. Когда ранней весной на Южном Сахалине я тайком уходил в тайгу, на нашу первую сопку – дальше-то мне было ещё не добраться, а крутой склон сопки уже, будто ковром, устлан был среди ещё тающего снега ярко-синими подснежниками – я мог, присев на корточки целый час рассматривать такой цветок, и мне хотелось плакать, и сейчас, когда об этом вспоминаю, у меня на глаза наворачиваются слёзы, потому что цветок был маленький и беззащитный, но принято было цветы эти собирать, в наших избах на столах стояли большие блюда с водой, где множество цветков этих плавало – очень красиво. У меня дома, правда, подснежники не собирали, и в доме моём их не бывало весной. И тогда – невероятно давно, больше полувека тому назад – мои ладошки собирались в кулаки, чтобы драться со злодеем, который хочет сорвать такой цветок.
Немного позднее, когда мне было уже восемнадцать или девятнадцать, я служил матросом на ледоколе “Ерофей Хабаров”, и мы работали на проводке судов от Берингова пролива до бухты Нагаево – в Магаданский порт. Был такой случай – тоже ранней весной. Чуть западнее Ратманова судно в больших торосах потеряло ход и остановилось. На огромной глыбе льда, взломанного форштевнем, оказался детёныш тюленихи, быть может, погибшей, а вернее всего, просто отступившей перед исполинской громадой надвинувшегося на неё борта и оставившей своего детёныша. Выкинули штормтрап, кто-то спустился, взял белька и поднял на борт.
Погода была безветренная, солнечная, и матросы, я в их числе, собравшись на баке, забавлялись с белоснежным черноглазым зверьком, который был очень любопытен и совсем нас не боялся. Из ходовой рубки послышался по трансляции голос старпома:
— А ну, хватит мучить белька, вашу мать! Пробатов, бросай его за борт. Нашли игрушку. Он ещё маленький – мучить его. Вот, тебя бы сейчас к нему домой, в забортную воду – она минус четыре. Да гляди, салага, не промахнись – попадёт он на лёд, разобьется!
И я поцеловал белька в чёрный мокрый его нос и бросил его за борт. Но нас ветром разворачивало, и белёк попал не в воду, а на лёд. Он разбился. Его уж было не воскресить. Это одно из тяжелейших в моей долгой жизни воспоминаний. Тут же подлетевший ко мне плотник ударил меня в лицо с яростным криком: “Сука! Разъебай!” – моряки очень любят животных. Я утирал рукавом кровь, хлынувшую из носа, и плакал. Это были слёзы горькие, но они были добрые, на пользу мне пошли. Спасибо тому судовому плотнику. Давно его в живых нет – он был тогда старик.

А сейчас я и сам уже стар, огонь и воду прошёл, и чёртовы зубы, и даже отчасти медные трубы, но такое сердечное качество меня не оставило, и поэтому, хотя и с большими оговорками, конечно, можно сказать, что я счастлив был всегда, и сейчас я счастлив – оттого, что люблю всех маленьких и беззащитных и могу любоваться ими. Конечно, я детей человеческих люблю, прежде всего – мне они ближе всех остальных маленьких, ведь какой там я ни есть, а человек. И поэтому, когда я прочёл о законе по поводу ограничений усыновления российских сирот, я подумал:
Путин – не человек. Не скверный человек, а совсем не человек. И уж никак не беглый, как мне когда-то, и я писал об этом здесь, пришло в голову – потому что все беглые, хотя и не всегда добрые, но всё ж люди.

И мне вспоминается история Крестового похода детей. Думаю, не мне одному вспоминается в эти дни эта дьявольская затея объединившихся обскурантов и бессовестных работорговцев. Их было около тридцати тысяч малых детей. Большие взрослые дяди повели их сражаться с сарацинами за гроб господень, а другие большие дяди решили, что, поскольку Иерусалима детям всё равно ведь не отвоевать, так не разумней ли будет на этом прилично подзаработать. Вот, я сейчас посмотрел в Интернете: Гуго Ферреус и Гийом Поркус – так звали этих почтенных негоциантов. Негоциант — это, как определяет интернетская Википедия, оптовый купец, международный коммерсант, человек, значит, вполне респектабельный. Ну, вот они и продали тридцать тысяч детей – вероятно, не продешевили. И, думается, многими уважаемыми людьми того времени эта сделка расценивалась как ценный вклад в дело развития международной средиземноморской торговли, менеджмента, маркетинга…, ну, как там ещё?

Эх! Сукины дети!

Мне было семнадцать

Тысячу лет тому назад в Охотском море, во время осенней кетовой путины я оказался на рейдовом катере “Голец”, который пришёл из Магадана к северному побережью Охотского моря, в посёлок Северо-Эвенск.
Команда судна, принадлежавшего Охотскрыбводу, состояла из семи человек. Капитан, старпом, стармех, второй механик, матрос 1 класса, матрос 2 класса (это был я) и старший инспектор Рыбнадзора, который считался начальником рейса. Судно почти всё время стояло в «ковше» — это бетонное укрытие от наката, поскольку в море делать было нам нечего. Промысел кеты шёл сам по себе, а для взимания взяток с промысловиков инспектору выходить в море было не обязательно.
Однажды, когда на судне находились только капитан, второй механик и я, а все остальные, включая старпома, ушли в бараки пьянствовать, я увидел какую-то очень важную даму городского типа, да ещё и в морской форме, которая с небольшим саквояжем уверенно шла по направлению к причалу. Я её в лицо не знал. А была она не больше, не меньше, как заместитель начальника нашей конторы, и только что прилетела в Эвенск из Магадана на самолёте, который утром приземлился на посадочной полосе в километре от посёлка. Я видел, как этот самолёт заходил на посадку, но не придал этому никакого значения.
Дама подошла к сходне и спросила:
— Капитан на борту? – она так строго спросила, что даже я при моём малолетстве сразу понял: дело дрянь.
— Минутку, — сказал я. – Да вы проходите на борт, давайте я вам помогу, — и галантно подал её руку, чтоб она прошла по шаткой сходне, опираясь на эту надёжную руку старого морского волка.
— Так, ты вызови капитана, — сказала женщина.
— Ага, — сказал я. – Сейчас.
Я нырнул в каюту капитана, который спал тяжёлым похмельным сном, и стал его будить:
— Максимыч, начальство, кажется, из Магадана! Максимыч!
Старик сел на койке и некоторое время мутно рассматривал меня:
— Какое начальство?
— Женщина.
— В форме?
— Ага.
— Так, — сказал капитан. – Доигрались. Это Маргарита. Ну… — он какое-то мгновение собирал угасавшие силы и разбегавшиеся мысли.
Есть неистребимая привычка у людей экстремальных профессий, эту привычку нельзя пропить. В случае нештатной ситуации решение принимается немедленно.
— Где Валька? – он имел в виду механика. – Трезвый он?
— Н-н –у…. Он на камбузе, — а на камбузе у нас хранился спирт.
— Живо гони его в машину, и пусть оттуда носа не кажет.
Максимыч встал, нахлобучил мичманку, потом, подумав, снял телогрейку и надел китель. А на этом кителе была внушительная орденская колодка. И он, привычно дробно простучав сапогами по трапу, вылетел на палубу.
— Маргарита Николаевна! Заждалися, заждалися вас. Прошу ко мне в каюту. Там удобней будет, и не так качка замучит.
— Всё в порядке на пароходе? Мне сейчас нужно в море выходить, чтоб к вечеру быть в устье N, на рыбопункте.
Я позабыл уже название этой речки, но место, куда следовало доставить Маргариту Николаевну, было в хорошую погоду совсем недалеко на Юг от Эвенска.
— Вы, Маргарита Николаевна, пожалуйте в каюту. Прямо сейчас и выйдем в море. Чего нам ждать? У меня люди всегда на местах по штатному, как говорится, расписанию. Погодка немного неподходящая. Качнёт. Так я вам советую сразу лечь в койку, а то будет мутить. К вечеру будем на месте.
— Да, и, пожалуйста, мне чайку… и ещё ведёрко. Я, знаешь ведь, укачиваюсь, Максимыч.
— Всё сделаем, не беспокойтеся. Чайку заварим крепенького. И это, знаете, с лимоном – оно тошноту оттягивает, у меня всегда запасено, самое верное средство. Идёмте, я вас проведу, трап шибко крутой. Мишка, — он мигнул мне, — живо беги за ребятами, скажи – уходим, — я сделал вид готовности бежать за ребятами, которых было не сыскать ни за какие деньги.
Никакой беды не чаявшая начальница спустилась в каюту капитана. Он сам постелил ей чистое бельё, поставил ведро. Принёс чаю. И…. отлучился, как он сказал ей, на одну секундочку. Знать бы ей, что увидятся они теперь только на рассвете.
— Ты рехнулся, — говорил ему еле продравший глаза механик. – Нельзя втроём, да ещё с малолеткой заместо матроса, выходить в море. Какие прогулки? Мы не знаем метеосводки. И я тоже… не в форме. Да и ты.
— Ну, если ты ребят хочешь подвести под рапорт, и уволят их на х…. А про Серёгу (инспектора) и говорить нечего. Как бы из партии не вылетел. А его-то сейчас и грузовой стрелой не подымешь. И где он?
— Ох, гляди, ох, гляди!
— Ныряй в машину. Не глуми мозги!
Двигатель застучал, я убрал сходню, отдал концы, прыгнул на борт, споткнулся под матерную брань капитана, и мы вышли в море, которое на мой неопытный глаз ничем страшным на этот раз не грозило нам. Небо было ясно. Ветер как-будто не расходился сильно. Я знал, что нам не больше трёх-четырёх часов ходу. Что случится?
— Мишка, — хрипло сказал Максимыч, он что-то никак не мог прокашляться. – Всё время будь рядом со мной. Сейчас сгоняй в мою каюту и принеси мне фляжку. Глянь, так ненароком, что там Маргарита делает. Хотя б она уснула. О, жисть! Спокою нет, проклятые, — как-то невнятно бормотал он. – В машине! — крикнул он в старинную медную переговорную трубку, предварительно свистнув в неё – Докладывай состояние на каждые полчаса, твою Бога мать! И не вздумай, Валька, спирту на язык взять. Вся, понимаешь ты, Европа на тебя смотрит. Чтоб нам не запороться.
Я принёс Максимычу фляжку с ректификатом, откуда он сразу же отглотил не меньше ста грамм. Ему стало полегче. Он, однако, ждал чего-то нехорошего.
— Мишка! Вон, гляди туда. Видишь сизое такое на горизонте, вроде как облако? Это шквал. Но его мимо пронесёт, и ты об ём не беспокойся. А погода – это уж как Господь Бог. Да. Больше и некому.
Я смотрел, как легко он едва-едва ворочает штурвал, не уклоняясь от курса, и тревога его, мне непонятная, меня не тронула. Старик вздыхал и сонно качал хмельной головой. Мы уходили в открытое море. Меня это волновало тогда, будто вступление к торжественной симфонии. Первые брызги от встречной волны, разбившейся о форштевень.
— Становись и держи левее вон того мыска, — сказал мне вдруг Максимыч. – Становись, не бойся. Я пойду в кубрик с полчаса подремлю. Мне сегодня ещё.., — но он не сказал, что ему предстояло сегодня. — А как мы этот мыс станем проходить, ты меня разбуди. Не гляди на компас. Просто пускай мыс этот будет всё время справа по курсу у тебя. Близко к берегу не подходи. Дальше в море – меньше горя, — он ещё немного хлебнул спирту. – Давай!

Я остался в рубке один. Я управлял пароходом, его громада была послушна мне, каждому моему движению. Всё это было сказочно. За мысом, который указал мне Максимыч, что-то клубилось – это было очень красиво. Что-то седое, серебристое, сверкающее в лучах уже заходящего солнца. И это что-то – ширилось и поднималось до небес.

Наконец мыс оказался позади. Я и не заметил, как прошёл его. И сразу – удар. Катер зарылся носом в волну, и вода, беснуясь, накрыла его, схлынула, я увидел, как катер карабкается высоко на следующую волну, снова он ухнул вниз.

— Максимыч! – закричал я.

Как он мог меня услышать? Невыразимый ужас обжёг мне сердце, и оно забилось в груди, будто перепуганный птенец.

Раздался сиплый свист из переговорной трубки.

— В рубке! – сказал далёкий голос механика. – Машина работает полным. Неисправностей не наблюдаю. Степан Максимыч, как там обстановка?

Сильная и уверенная рука легко отодвинула меня, и Максимыч, который появился неслышно, потому что грохот воды всё покрывал, взялся за спицу штурвала и сказал в трубку:

— Ветерок порядочный, и полоскает. Будем потихоньку бултыхаться. Но ветер этот усиливаться будет с наступлением темноты. Смотри за приборами, и спокойно, спокойно. Ход имеем достаточный. Я буду укрытие искать. Времени у меня час на это дело — всего про всё. Дальше будет ветер шквальной силы и нас с приливом нанесёт на камни. Как самочувствие, Валентин Петрович? – я в страхе слушал их неторопливый разговор. Спирту, будто и не было. Они переговаривались как-то незнакомо мне – серьёзно и важно, обращаясь друг к другу по имени и отчеству.

— Самочувствие нормальное. Машина не подводит, товарищ капитан. Здесь укрытие есть, не больше мили еще на Юг. Бухта. Ты знаешь её, эту бухточку. «Машкина ловушка» зовут.

— Во-во! – отозвался Максимыч. – А я о чём? Я её найду, не проскочить бы только, видимость плохая. Слышь, Валентин Петрович, по-настоящему, хотя по карте она и безымянная, а название старое — бухта Мария. Так лучше будет.

Я глянул – белая муть почти вплотную к лобовому стеклу. Не видно воды, не видно гребней волн, не видно горизонта. И неба не видно. Только в глазах серебристое ослепительное сияние. Только мы куда-то улетаем и куда-то рушимся раз за разом. И когда судно подымается на волну – корпус трясётся мелкой дрожью, будто живой. Стало совершенно темно, я сунул в зубы папиросу и достал спички из кармана телогрейки.

— Огня, дурак, не зажигай. Темнеет. Не слепи меня, — сказал Максимыч. — Мне, милок, сейчас видеть надо хорошо, всё видеть впереди. Жилет – надень.

— А ты?

— Мне зачем? Живой буду – так на зоне заморят. И виноватить будет некого. Надевай, — повторил он с мимолётной усмешкой. – Чего дурака зря валять? – я надел жилет.

Приблизительно через час Максимыч свистнул в переговорную трубку:

— Внимание, машина! Выполняю поворот.

— Добро! – отозвалась трубка.

Вдруг на верхнем мостике вспыхнула люстра прожектора. Максимыч резко положил руль на борт, судно накренилось, оказавшись лагом к волне. Внизу — в кубрике, каюте, на камбузе, в машине и трюме – что-то грохотало, падало, катилось. Я увидел ярко сверкающую пену лютого, свирепого прибоя, который, будто бесноватый, бился о голые чёрные скалы. И мне вдруг ужасно захотелось выжить. Потому что я вспомнил одну женщину. Не знаю, почему я вспомнил именно её, но мне показалось даже, будто лёгкие душистые волосы коснулись моего лица. Почему я её вспомнил — не мать, не отца, не бабушку? Не знаю. Я ни разу в жизни даже не поцеловался с той женщиной. И потом редко о ней вспоминал. Почему-то именно её? А сейчас хотел вспомнить, как звали её, и не могу. Забыл.

— Машина! Внимание, заходим в бухту. Будь готов, Валентин Петрович. Миша, приготовься, случай чего – сразу за борт и от судна подальше! Не бойся.

В гулком неистовом грохоте мы прошли какие-то узкие, тёмные каменные ворота, как мне показалось. И стало тихо.

— Стоп машина! Малый назад! Стоп! Мишка, якорь! – закричал Максимыч. – Прибыли. Вот она бухта Мария!

Я побежал по палубе и бросил якорь. Катер был небольшой, и обходились без брашпиля.

Почти совершенно круглая бухта не больше двухсот метров в радиусе. Её окружали отвесные скалы, на которых, укрываясь от урагана, прятались чайки и другие морские птицы. Редко-редко слышалось хлопанье крыльев или звук камня, скатившегося со скалы. Кое-где здесь лежал вечный лёд. Сюда никогда не заглядывало солнце.

Из машинного отделения показался Валентин.

— А мы нормально! – заорал он. – Они думали, мы уж рыбе на закуску. А нам – хотя б хуй по деревне! – он не объяснил, кто это «они», но я легко понял его. Кто-то злой хотел погубить нас, а мы не дались. В тот момент мне было это очевидно.

Но это был ещё не конец. Из капитанской каюты показалось какое-то странное существо. Потребовалось усилие, чтобы сообразить, что это заместитель начальника Охотскрыбвода. Дело в том, что в каюте Максимыча на стеллаже лежали мешки с мукой, они слетели вниз и рассыпались. Там же опрокинулась бутыль с формалином, оставленная научной группой. И порвалась каким-то образом перьевая подушка. И всё это украшало несчастную Маргариту Николаевну вместе с размазанной по лицу губной помадой.

— Что это было, Максимыч? – спросила она.

— Не наша вина. Приштормило, Маргарита Николавна, — откликнулся он безмятежно.

Медведь! — закричал я. – Глядите, медведь, живой!

По крупной гальке вдоль кромки тёмной воды брёл огромный бурый медведь, изумлённо поводя носом, принюхиваясь к незнакомому исполинскому в сравнении с ним, остро пахнущему зверю, который внезапно возник перед ним. Валентин кинулся в кубрик за двустволкой.

Он выстрелил несколько раз, и туча испуганных птиц поднялась над нами с резкими криками. Медведь же исчез. Он оставил нам на память только круглые медвежьи лепёшки.

— Дурак ты, Валька. Ну, чего стрелял? Ты, значит, живой остался, а мишка – сдохни? Ла-а-а-дно!

— Скажите, что это было? – снова спросила Маргарита Николаевна. – Боже мой, что это было?

— А не наша вина, Маргарита Николавна. Приштормило, — повторил Максимыч. — Надо Бога благодарить. Больше некого.

— Максимыч, это ж ты судно сюда завёл. В такой узкости!…, — сказал я.

— Не, парень, я тут не при чём. Это Господь Бог, больше некому, — сказал Максимыч.

Можно было б жить, да не дают

— Меня зовут Кфир. Я следователь. Тебе уже исполнилось шестнадцать лет? Почему теудат зеут с собой не носишь? Помнишь номер? Как тебя зовут?
— Моня, — и мальчик с запинкой продиктовал номер своего удостоверения.
— Что это – Моньия? – офицер набрал в компьютере цифры.
— Эммануил.
— Так. Эммануил. Иммануэль. Мано. А Моньия – по-русски. Дальше. Фамилия?
— Талант, — он сердито повторил по слогам. – Та-лант. Там буква «нун», понимаешь? Талант моя фамилия. Не Толаат, а Талант. Талант. А на иврите – я был бы Кишарон.
Офицер улыбнулся, потому что на иврите «толаат» – червяк. И сразу нахмурился, давая понять, что не собирается насмехаться.
— Я понял. Ты Кишарон. Талант. Успокойся. Сколько тебе лет?
— Шестнадцать. В октябре будет семнадцать.
— Верно, — сказал офицер, глядя в монитор. — Учишься в школе?
— Да.
Он был с виду худенький, очень тонкокостный, невысокий, и ему можно было дать от силы лет четырнадцать. Острые плечики, тонкая шея, лопоухий, большеглазый маленький шлимазл.
— Хорошо учишься?
— Нет.
— Спортом занимаешься? Какой спорт любишь?
— Никакой.
— Ты никогда не занимался карате? Знаешь, что такое крав мага?
— Папа мне рассказывал. Он служил в Сайерет Маткаль (спецподразделение Генштаба). Но я этого не люблю.
— Так вот оно что! Отец служил в спецназе, и он тебя учит?
— Учит.
— Что он показывал тебе?
— Он меня учит делать причёски мужчинам и женщинам – он ведь парикмахер. Но мне не нравится. Я не хочу быть парикмахером.
— Откуда ты приехал в Израиль? Украина? Россия?
— Я ниоткуда не приехал, родился здесь. Мама и папа приехали из Днепропетровска, Украина.
— А что ты любишь? Кем ты станешь работать после армии?
Мальчик помолчал и улыбнулся.
— Я люблю мою Ямит. Хочу к ней. Без меня она всегда плачет.
И офицер ответил ему улыбкой и подмигнул:
— Девочка? Красивая?
— Да. Очень красивая. Моя сестра.
— Так. Сестра. Извини. И сколько ей?
— Ей уже пять месяцев. Скоро будет.
— Совсем большая. Понятно. Хорошо. Сейчас сюда придёт один человек, и ты ему расскажи, что ты сделал и как ты это сделал. Сейчас мне скажи. Что ты сделал? Ты знаешь, что ты сделал?
— Он меня червяком называл всё время. И я его побил.
— А! Побил. Можно сказать и так, что ты его побил. Но знаешь? Ты его очень сильно побил.
Сказать? Не сказать? Офицер решил пока не говорить мальчику, что тот, кого он побил, мгновенно умер от удара, который перебил ему шейные позвонки – попросту он ему голову оторвал одним ударом.
— Почему ты его так ударил? Почему ты его ударил вот так? — офицер сделал движение прямой ладонью правой руки. – И ты его ударил так в горло. Очень сильно, резко так ударил. И как это ты себе пальцы не сломал? Тебя кто научил делать так?
— Никто. Просто я хотел, чтоб ему было больно. Я очень разозлился.
Пришла девушка в полицейской форме и спросила:
— Ты хочешь холодной колы? Или воды?
— Лучше воды, — сказал мальчик.
— Хочешь кушать? – спросила она по-русски.
— Нет.
— Почему – нет? Ведь в это время ты всегда, наверное, обедаешь дома?
— Нет. Не всегда. Я мало кушаю. Не люблю кушать.
— Знаешь что? Я думаю, что твоя будущая жена будет счастливая.
Мальчик очень смутился. Он покраснел, опустив глаза.
— А почему она счастливая будет? Я знаю, что я маленького роста и некрасивый.
Девушка смотрела на него заблестевшими глазами
— Ты говорить не любишь, а любишь делать. Правда?
Мальчик неловко пожал плечами. Он вопросительно глянул девушке в глаза, и она загорелась румянцем.
— И ты не нахальный, а стеснительный. Зато уж как сделаешь – так больше и не надо. И ты будешь очень богат, а домой редко будешь наведываться. Ты будешь всегда в командировках. Цыганки говорят: Дальняя дорога. Вот, она и будет счастливая — твоя жена, — девушка подумала и добавила. – Только это счастье трудное очень. Тебе нужна верная жена. Так у нас в Молдавии цыганки предсказывают, они гадают, судьбу отгадывают.
— Почему?
— Потому.
— Соня! Лишнего не болтай. Как тебе не стыдно? – со смехом сказал офицер. – Принеси ему холодной воды.
Мальчик глоток отпил из стакана и сказал:
— Большое спасибо, — он сказал это по-русски.
И девушка ответила ему по-русски:
— Не за что.
В кабинет без стука вошёл небольшой, не на много выше мальчика, человек, сухой и быстрый, будто ласка. Потёртые шорты и простые кроссовки.
— Шалом, хевре! Мир, друзья! Где наш герой? Это он? Меня зовут Гилад, а тебя?
— Моня. Эммануил. Иммануэль.
Гилад протянул мальчику открытую ладонь, и тот пожал ему руку.
— Ого! Да у тебя ладонь, будто железная. Покажи-ка мне пальцы, — он рассматривал тонкие пальчики, длинные и очень гибкие. – Слушай, Кфир, да это не пальцы у него, а арматурные пруты. Где ты тренировался, Мано?
Мальчик пожал плечами, а полицейский сказал:
— Говорит, что никогда не тренировался, и его никто не учил драться. Говорит, что просто разозлился. Его фамилия Талант, а бедняга тот его дразнил червяком – вот и всё. Один удар.
— Талант. Талант. Где-то я уже слышал….
— Да его отец – спецназовец. Служил при Генштабе.
— Я помню его, как же! Меня тогда пригласили натаскать ребят немного, — Гилад обратился к мальчику. – Ну, что, купил твой папа парикмахерскую, как мечтал?
— Нет. Работает парикмахером у хозяина.
— Забавный парень. Отслужил в Сайерет Маткаль, а работает парикмахером. А ему предлагали поступать в офицерское училище, Эхуд просто не мог нахвалиться на него – все дороги были открыты. А как здоровье твоей мамы, парень?
— Хорошо. Она нам принесла девочку. Ямит. Очень красивая – ей уже пять месяцев исполнилось. Скоро исполнится.
Гилад прошёлся по комнате и сказал.
— Пошли в спортзал (хедер-кошер). Пошли. Мы с тобой немного потанцуем там, Мано.
Полицейский Кфир говорил, пока они шли в спортзал:
— Мано, этот человек умеет драться лучше всех в мире. Никто так не умеет драться, как он. Понимаешь?
— Да.
— Не лучше всех, — скромно сказал Гилад. – Есть ещё несколько человек. Двое в Штатах – украинец и эстонец. Один японец, работает на Францию, и ещё один есть у них — француз. И ещё двое русских, работают на Иран. На Россию работают неплохие ребята – все они китайцы. И есть один великолепный парень в Аль Каиде – грек, но он куда-то делся после того, как Бен Ладена убили. Мы думаем, что и он там тоже погиб вместе с хозяином, в Пакистане.
Они пришли в спортзал.
— Мы сейчас с тобой будем драться. Понимаешь?
— Понимаю.
— Хочешь раздеться?
— Зачем?
— Правильно. Сейчас ты на меня нападай. Но учти, что я уже знаю о твоих ударах прямой ладонью, пальцами. И ты, конечно, умеешь боковые удары наносить ребром ладони. А ты меня попробуй ударить так, чтоб я не догадался заранее. Можно бить. А можно делать захваты. Руки выламывать можешь? Можно подсечки делать. Что придумаешь – можно всё.
Мальчик немного подумал, а Гилад ждал. Вдруг мальчик упал ничком, взял Гилада за левую лодыжку, чуть потянул на себя и Гилад сел на пол. Мгновенно мальчик захватил его шею обеими руками и сделал движение головой, но остановился.
— Нет, — сказал он. – Так тебе очень больно будет.
— Ты хотел меня ударить лбом… в лоб?
— Нет, конечно. Я хотел ударить вот сюда, — мальчик прикоснулся пальцем к переносице Гилада. – Но это очень больно.
— Откуда ты всё это знаешь? Ты настоящее сокровище! Я и глазом моргнуть не успел! – кричал Гилад. – Ты только мне расскажи, почему ты этому учиться стал. А как ты научился, как ты это всё сам для себя придумал, если это правда, что никто ничего тебе не показывал – потом расскажешь.
— Я маленького роста. У меня русский акцент. Меня всё время обижали. Тогда я думать стал. И всё само собой придумалось.
Гилад помолчал. Вздохнул. И сказал:
— Ох, парень! Я понимаю. Понимаю.
— Кфир спросил:
— Гилад, разве ты слышал о чём-нибудь подобном?
— Мне рассказывал покойный Сде Ор*. Очень редко, но так бывает. Парень родился бойцом. Это у него в памяти было заложено, в подсознании. Его и тренировать не нужно.
Кроме девушки Сони, в хедер-кошер проникли ещё две женщины-полицейские – одна молоденькая, а вторая постарше с нашивками старшего сержанта – и ещё несколько с любопытством заглядывали в приоткрытую дверь.
— Соня, что ты здесь крутишься? Тебе нечем заняться? – спросил Кфир.
— Шалом, Гилад! Как дела? – сказала женщина-сержант, не отвечая своему офицеру. – Я хочу тебе что-то сказать. Только пусть мальчика отсюда выведут, или выйдем в коридор.
— Вот-вот! Очень хорошо. Ты ему всё и скажи. Не мне, а ему. От него никаких тайн не будет. Мы всегда со своими солдатами честны. А заодно я посмотрю, насколько у него крепки нервы.
— Вот как? Вы всегда честны? Хорошо, если это так.
Сержант села за журнальный столик и сказала:
— Тебя Иммануэль звать? Подойди сюда и сядь в кресло. Можешь закурить, хомуд (милый). Ты куришь?
— Нет.
— Хорошо. Теперь слушай. Совершенно случайно этот мальчик, которого ты ударил — умер, и получается, что ты убил его. Все знают, что убивать ты не хотел….
Мальчик слушал, и лицо его было спокойно, и побледнел он совсем немного. И Гилад увидел, что нервы у него – стальные. Чудо!
— И это было бы непредумышленное убийство. И ты получил бы срок тюремного заключения – не очень большой, просидел бы в тюрьме года три-четыре. Но ты его ударил, как человек — очень опытный и сильный, как бьют профессионалы. Поэтому тебя могут осудить на очень большой срок. Но будет пересмотр дела. Все знают, что в любом случае – профи ты или не профи – а убить его ты не хотел. И будет у тебя хороший адвокат. И ты в тюрьме пробудешь всё равно не больше пяти лет. А этот человек, Гилад, специально пришёл к нам в полицию из-за тебя, из-за этого случая с тобой – он полковник, он служит в Моссаде. И он тебе хочет сделать предложение. Он хочет, чтобы ты служил в разведке. Чтобы ты всегда так убивал людей, как ты сегодня утром уже сделал – случайно, сам того не желая. Тебя отправят учиться в Штаты. Потом в Израиле ты ещё будешь долго учиться. Потом будешь служить в разведке всю жизнь, и всю жизнь будешь убивать людей. А если ты не согласишься, тогда посидишь в тюрьме и на волю выйдешь. Ты женишься. Мы все тут, женщины и девушки, завидуем твоей будущей жене. У неё будет муж – настоящий мужчина. И у вас будет много детей. Ты меня понял?
— Это не правда, — сказал Гилад. – Мы никого не убиваем. На войне не убивают. Это не убийство – когда в бою. Ты подумай, парень, между чем и чем тебе выбирать приходится! Ты будешь в тюрьме гнить. Или ты будешь учиться, а потом сражаться за Эрец Исраэль.
— Я хочу домой, — сказал Моня. – Я хочу с папой поговорить.
— Папа твой уже здесь. Сейчас поговоришь с ним. А всех, всю семью вашу увезли пока в Тель-Авив. Потому что соседи против тебя – не только родня этого несчастного. Все требуют суда и приговора – пожизненно – понимаешь? И жить в Иерусалиме вам будет плохо.
— Я маленького роста и некрасивый. И у меня грубый русский акцент. Вот, они меня и дразнили всё время червяком. Я его не хотел убивать. Я хотел только, чтоб ему стало больно, как мне больно было, когда он меня дразнил так.
— Тебе понравится в разведке. У нас служат лучшие солдаты в Израиле!
— Я не хочу служить в разведке. Я хочу работать вместе с папой – парикмахером.
— А сказал, что не хочешь парикмахером.
— Сказал, а теперь хочу парикмахером.
Пришёл отец. Их оставили наедине. Его отец был человек огромного роста и очень сильный, поэтому и попал когда-то в спецназ. Но потом он сильно растолстел, у него барахлило сердце, и он дышал с трудом.
— В чём дело, сынок? Тебя выручить хотят. Нельзя в тюрьму садиться. Ты не виноват, но – судьба.
— Ты говорил, что уже есть деньги на аренду помещения.
— Вместо тебя кого-нибудь найму из бухарцев – они хорошие парикмахеры. А тебя сейчас отправят в Штаты. И у нас денег станет – пропасть. Это ж повезло нам!
— Папа! — закричал мальчик. – Разве это повезло?
Отец молчал и думал. Потом он сказал: «Ме кен лебн нор ме лозт ништ».
— Что это?
— Идиш. Можно было б жить, да не дают. Был такой спектакль, и он так назывался. В том спектакле песенка была, которую я тебе часто пел, помнишь? Бей мир бист ду Шейн…. Песенка про любовь.
— Помню, — сказал мальчик Моня.

*Сде Ор — создатель израильского рукопашного боя крав мага