На тяжёлом серебряном блюде
Остывала в крови голова.
Приходили какие-то люди,
Говорили пустые слова.

А царевна! Царевна плясала.
Над столицей вставала заря
И пустая огромная зала
Полыхала в глазах у царя.

Нас миновала Божия гроза.
Гром прогремел, а Божий гнев не грянул.
И Бог на мир с улыбкой тихой глянул –
Листва дрожит, сияя, вся в слезах.

Грозу несло немного стороной,
Но я слыхал могучие раскаты –
Там на земле, Создателем проклятой,
Свирепый град прошёл косой стеной.

Там смерть была, там не смеются дети,
Там битая пшеница полегла,
А здесь уже опять идут дела,
Как бы грозы и не было на свете.

А здесь уже орёт магнитофон,
Гляди, как здорово: с лотка торгуют пивом!
И вот уже сюда неторопливо
Мужчины пьянствовать идут со всех сторон.

Бред вечный мутным катится ручьём –
Должны ж перебеситься молодые!
Ну, я-то помню времена крутые,
А жив остался, значит не при чём.

Но вдалеке, там, где угрюмым строем
Застыли уцелевшие леса,
Уже темнеют мрачно небеса,
И тихо там пред новою грозою….

Наши кони ушли, удилами звеня
По траве, по сырому песку.
И всю ночь целовала царица меня,
Прижимаясь губами к виску.

Но ушёл я в далёкий и тёмный поход,
И мечтаю вернуться туда,
Где меня она помнит, она меня ждёт —
В те края, в те леса, в те года.

В том лесу заливались во тьме соловьи.
В том лесу шелестела листва.
Горячи были губы её и мои,
Горячи и сердца и слова.

Это злое житьё одинокое
Рвёт мне душу в безлюдном пути.
Ты царица моя черноокая!
До тебя мне уже не дойти.

Не всё, что было, стало прахом
И сорной поросло травой.
И снова рвёт на мне рубаху
И в зубы бьёт городовой.

Меня везут в Сибирь в повозке.
Всё тот же я и тот же он –
Городовой на перекрёстке,
Властитель четырёх сторон.

(написано примерно в 1961)

Не отнимай любви своей,
Живых волшебных рук.
В холодном доме всё темней,
Всё уже света круг.

И ноет за окном всё злей
Какой-то тусклый звук.
Не отнимай любви своей,
Живых волшебных рук.

Там за окном – сырая тьма.
Меня зовут туда,
Где в поле посох, и сума,
И горе – не беда.

И там последний мой расчёт
Последний мой ответ.
Крупа в лицо, и скользкий лёд,
И там пощады нет.

Но сердце рваное моё
Возьми в свою ладонь –
В лесу утихнет вороньё,
Заржёт мой бодрый конь.

Я по крыльцу сбегу во двор,
Где пляшет он в седле.
Нам вольный, ветреный простор
Откроется во мгле

Светлеющий рассветный край,
Начало новых дней….
Волшебных рук не отнимай,
Живой любви своей!

Неудача была, как холодный туман
И тяжёлая зыбь в тишине.
И угрюмо стоял на руле капитан,
И мы шли наугад, как во сне.

И велел он мне чай заварить и молчать.
И прихлёбывал чай, и курил.
И на наши вопросы не стал отвечать —
Может просто о нас позабыл?

Невысокого роста, как чайка, седой,
С резким окриком: В оба смотреть!
Это он нас привёл на свиданье с бедой,
Это он окружил нас водой неживой.
И мы думали: Вот она — смерть!

Всем, ребята, один выпадает конец,
И не денешься тут никуда.
И кто честный был парень, кто трус и подлец —
Всех навеки укроет вода.

Но туман разорвался, как ситец сырой.
И к штурвалу поставил меня
Капитан, когда вырвался день золотой,
Когда ветер со свистом весёлый и злой
Нам небесного бросил огня.

Вот как было. А был я тогда молодым.
Глупость мне застилала глаза.
Повстречаться бы с тем капитаном седым!
Но ушёл он давно,как уносится дым —
В небеса, в небеса, в небеса.

Ни шагу мы не уступили
И не уступим в этот раз
И сколько раз мы их разбили,
С сколько раз мы им простили –
Всё это оправдает нас.

Но ещё есть любовь.

Я люблю. Та любовь золотая,
Как пчела, надо мною кружась,
Иногда подлетит, угрожая,
Пробуждая свирепую страсть.

А любви безмятежной – не знаю,
Я её не хотел никогда.
Лишь бы только пчела золота
Прилетала ко мне иногда.

Нина, к ночи полотенце
Приготовь —
Разорвётся ночью сердце,
Хлынет кровь.

Не сердись, не надо, Нина,
Погоди.
Долгой жизни половина
Позади.

Что же будет? Всё я думаю —
Словно зимняя гроза,
Твои тёмные, угрюмые,
Безумные глаза.

Перемою всю посуду,
Соберу бутылки — сдать.
Всё былое позабуду,
Чтоб не горевать.

Всё былое всё печальное,
Всё о той, другой, о ней.
А твоя любовь прощальная
Любви минувшей злей.

А твоя любовь — последняя
На моём веку,
Словно ягода осеньяя,
Разгорается в снегу.

Так она туманит, манит,
Путает меня.
Выпью водки —
Легче станет
На исходе дня.

Нина, к ночи полотенце
Приготовь —
Разорвётся ночью сердце,
Хлынет кровь.

Ну, давайте, я вспомню, как я замирал,
И как вы сторожили меня.
Чтоб не встал на дыбы, чтоб ремни не порвал,
Не сорвался б, уздечкой звеня!

Вы боялись, чтоб я не заржал на скаку,
Разметав конюхов по снегу.
Чтоб не вылетел в марево зимнего дня,
В эту лютую злую пургу.

Ну, давайте припомним, как смирно я ждал,
Ждал я часа, и час мой настал.
Караульный меня на морозе проспал.
И я в степь налегке ускакал.

И у вас нет коней, чтоб нагнали меня,
А в буране и след мой простыл.
Мне б чуток ещё света морозного дня,
Мне побольше б азарта и сил.

О, русские поля

 
О, русские поля! Как безнадёжна
В седой дали немая пустота.
Мучительна, близка и невозможна,
Уйти с котомкой — русская мечта.

В вагоне душно, кашель, курят много,
Грохочут рельсы, качка, сна — ничуть.
Уже сосед поглядывает строго:
Закройте двери в тамбур, ради Бога —
Не продохнуть!

О, русские поля! В бреду бессонном
Всё жду, чего и сам я не пойму:
В толпе пробиться, выйти из вагона,
Сойти с подножки, снегом занесённой,
Уйти в поля немые одному……

О, русские поля!