Смотрите: Еврей с пистолетом.
Ему уж за семьдесят лет.
Всю жизнь он со всем белым светом
Дерётся – велик белый свет.

В Израиле жаркое лето.
В кафе шум, и гомон, и звон.
Старик закурил сигарету.
Работа его — «бетахон»*.

Со всей нашей умственной дурью
В святой простоте — не знаком,
И ждёт он врага себе – курит,
И кофе немного с дымком.

И пусть молодёжь веселится,
Он ждёт, он седой ветеран.
Его сигарета дымится,
И чёрного кофе стакан.

Плечами пожмёт, усмехнётся:
Живой! Это ж так повезло!
Родное еврейское Солнце
Лицо дочерна испекло.

Солидарность
Крылатых рыцарей блистающая стая!
Весёлый их налёт на наши города….
И вот уже они в холодном небе тают, улетая,
И не вернуться никогда.

Святое детство Речи Посполитой!
Её латынь чиста и сабли сталь светла.
И кровь её была за честь пролита
За волю польскую она текла.

Будь проклят наш позор и срам татарский,
И оговор, и кнут, и дыба, и тюрьма,
И бред бессмысленный пустой мечты цесарской,
И мир, который мы свели с ума.

Нельзя забыть, как мы губили братьев,
Из братьев сделали себе врагов.
И заслужили мы славянское проклятье
Во тьме веков.

Солнце ярким пятном на подушке
В мире светло.
Чай мой, заваренный в кружке,
Тёмное что-то прошло.

Вы не бойтесь, я вовсе с ума не схожу.
Просто дали слегка по мозгам.
Я потом как-нибудь это всё расскажу….
А хотя – для чего это вам?

Сонет
Лукавый бес меня смутил:
Он мне шептал, что в мире тленном
Я – малой искры свет мгновенный,
Игра слепых природных сил.

Хоть смысл и мнится неизменный
В движении ночных светил,
В паренье вечном божьих крыл
Над суетой обыкновенной.

Но оттого, что в каждом дне
Любви и веры так немного –
Негромкий, строгий голос Бога
Предвечного не слышен мне.

Ни наяву и ни во сне
Мне не пройти Его дорогой!

Сплети мне кружева! Ну, хочешь – будет лето,
Зелёная трава и купол голубой,
И юная листва, и жаркий ливень света,
И тишина, и птицы, и покой.

Сплети мне кружева, и пусть они по небу,
Как облака плывут в далёкие края.
Туда пускай плывут, где я ни разу не был,
Туда пускай плывут, где кто-то ждёт меня.

А Тот, кто ждёт меня, Он пусть меня не судит,
А просто пусть поймёт, как хороша была
Ты в час, когда, устав от наших горьких судеб
(В них все пути темны), мне кружева плела.

Старуха, о которой речь идёт, с год назад умерла. Она говорила не по-украински, а на том украинизированном полурусском языке, на каком говорят в Днепропетровске.

Старуха всё Богу молилась.
Не спится – який зараз сон?
Немного на Бога сердилась:
Та шо ето деаить он?

Ведь люди воны ж чисто диты.
Нельзя их всё время пуhать.
Дома и сердца поразбиты –
Шо взявся им души строhать?

От знова палилы из пушек,
Коhо-то отправилы у Рай.
Нет разве полеhше иhрушек?
Ты им hрохотать не давай.

Здесь бабы по мноhу рожають –
Детишек по дюжине штук,
А усэ шо ни день дорожаить,
И страшно поихать на шук.

У Союзи hноилы за шо-то,
А нету и продыху тут.
Ну… платять хотя б за работу,
И есть заhраничный уют.

Здесь де-то жила Суламита,
И кажуть, шо здесь пуп земли….
Балкон, виноградом увитый
И сине горы вдали.

А было ли ангелов пенье?
Так редко припомнится ей
Какой-нибудь день удивленья,
Какой-нибудь чудный из дней.

Из Днепропетровска еврейка.
И спутались все языки,
И жизнь прозвенела копейкой,
Последние дни уж близки.

Та ладно! Дней було нэ мало,
А дел-то по hорло… Э! Миш!
Я з утра усэ перестирала.
Развесить мне не подсобишь?
— — — —
*
Когда приду на остановку,
Там будет женщина одна.
Я поздороваюсь неловко,
С улыбкою кивнёт она.

Когда не знаешь языка,
Как с ней заговорить?
В сторонку отойду слегка,
Чтоб рядом не курить.

В награду – благодарный взгляд.
И гляну я: Мила.
Суров и строг её наряд,
А седина светла.

И вот, однажды утром
Придёт – меня там нет.
Не слишком-то премудро
Устроен Этот Свет.

Но, может быть, на Свете Том
Неведомо каким судом
Нам встреча суждена?

Суббота
….Степью лазурною, цепью жемчужною….
/Лермонтов/

С Востока ветер яростный донёс
Напев свирепой воинской молитвы.
И полумесяц, острый, будто бритва,
Клинок серебряный над Городом занёс.

И петухи над Городом поют,
Ещё нам час – до утреннего зноя.
Но Солнце через несколько минут
Над кромкой гор повиснет – золотое.

В росе прохладной розы жарко рдеют,
И птичий щебет – будто звонкий гром.
И слышу: Богу молятся евреи –
Шабат. Но мне язык тот не знаком.

Безлюдно в Городе. На завтра – все заботы.
Евреи молятся, и с книжечкой в руке
Проходит нашей улицей Суббота
В простом, от Солнца рыжем парике.

А в небе чистом – глубина такая,
Что сердце стонет. В глубине седой туман….
Я закурю – ведь я не соблюдаю.
И облаков жемчужных караван

Лазурной степью тянется неспешно.
Я с кружкой чаю сяду у окна.
Какая синева над миром грешным,
Какая тайная, волшебная страна!

Так вот, что мы придумали!
Мы смеялись и бросили их,
Забыли и закопали.
Мы — бесстыдные наследники мёртвых —
Получили в наследство веру и храбрость.
К чему это нам? Будем веселиться!
Женщины нас обнимают.
Но это не те женщины,
Что шли в контратаку на пулемёты
У стен каждого из наших потрясенных городов!
Шлюхи веселятся — их время.
Боевые подруги солдат,
Матери солдат – где они?
Забыты и закопаны.

У друга праздник, но я не приеду

Так хмуры небеса. И так угрюмы горы,
Так ветер душу рвёт, и на море штормит.
Но женщина поёт. И значит счастье — скоро.
Всего ещё сто лет, и ангел пролетит

Над злобной суетой, над глупыми словами,
В которых смысла нет. И как найти ответ?
И что это стряслось, что происходит с нами?
И отчего с утра восхода Солнца нет?

Но вслушайся: Поёт, и вовсе не устала.
И любит, и поёт, и плачет, и поёт.
Пусть женщина поёт во тьме пустого зала.
Пусть ангел пролетит, и сбудется восход.

Там, где в душе сиял небесный лик,
И божество с улыбкой говорило —
Чудовищное вылезает рыло
И дразнит, грязный высунув язык.

Я всё забыл, что вычитал из книг,
И проклял всё, что мне судьба сулила,
И даже неизбежная могила
Меня не утешает ни на миг.

И здесь хотел я истину найти?
И здесь, дурак, я правды ждал нетленной?
Но в каждой подлости обыкновенной

Провидеть Бога тайные пути
Я не способен. Господи, прости!
В бессмыслице, где смысл сокровенный?