Там, где пьют, там и льют, там и в душу плюют….
А с утра второпях на работу.
Ни гроша за душой, и должок небольшой,
С участковым какие-то счёты.

Всё расписано просто: С утра до утра
По Москве караулят меня мусора,
И секут стукачи, и колдуют врачи,
А уж дело к зиме – улетели грачи.
Улетели они, улетели,
Лишь письма захватить не успели.

И письма не получит, не вспомнит меня
Та чужая, заморская наша родня.
На чужой стороне говорят о войне,
Ничего и не знают они обо мне,
Да у них там дела поважнее –
За Сион умирают евреи!

А в палате шумок, а в сортире дымок,
Подзаборная сволочь плюёт в потолок.
Ни гульбы, ни мольбы, ни проклятой судьбы –
Только парни ворочают в морге гробы….
И венок в похоронной конторе:
Улетайте за синее море!

«И ангелу Лаодикийской церкви скажи: Ты не холоден и не горяч. О, если б ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден — то извергну тебя из уст твоих!»
/Откровение св. Иоанна/

*
Там жили люди, и шакалы,
И крысы, и нетопыри,
И нечисти иной хватало
В соломе прелой и пыли.

Они пред идолом кривлялись —
Он был из сучьев и тряпья —
Скулили, грызлись и лизались,
И там была судьба моя.

Я там был весь — в крови и плоти,
И всем был брат, и всем был враг,
И весь по горло был в работе
Любовных игр и злобных драк.

И в тёмный час, когда в пещере
Колдун свой факел зажигал,
Я приходил и злобной вере,
И гнусной мудрости внимал.

Но глубине души дремучей
Я знал, что где-то воля есть,
Что в небесах и птиц летучих,
И звёзд бесчисленных не счесть.

И вот, я из пещеры вышел,
Но не нашёл чего искал.
Взлетел и вижу: крыши, крыши —
Их искорёженный металл.

И я летел. И где-то там,
Вдали, над миром обречённым
Лаодикийской церкви храм
Вознёсся куполом злачёным!

Тёмной ночью сорвался — ушёл я в побег.
Не успел я — рассвет настаёт.
Под ногами морозный преутренний снег,
Он скрипит, будто скрипка поёт.

Я холодным лицом повернусь на Восток —
Там светает, вот-вот рассветёт,
И молитва моя, будто светлый росток,
В тёмном сердце моём прорастёт.

Низко в небе над степью кружит вертолёт —
Мне от них всё равно не уйти.
Но молитва, молитва, молитва растёт,
Расцветает в промёрзшей груди.

Мне бы в правую руку хоть слабенький нож,
Хоть короткий обрезок трубы —
Я б на зайца тогда был совсем не похож
В день последний проклятой судьбы!

Что ж теперь мне под солнцем в сугробах петлять?
Плакать что ли? На Бога пенять?
Всё равно им молитву мою не отнять,
Им свободу мою не отнять!

Помолюсь я на солнце на лютом ветру,
На морозном, на звонком снегу.
Я у Господа Бога пропасть не могу —
Я теперь никогда не умру!

Трусом был я всегда — жизнь была долгая.
Но и храбрецом я был — несколько раз.
Руки были тверды, и прямо глядели глаза,
И сердце не прыгало, будто в клетке воробей.

Теперь я не трус — некого бояться.
Но я и не храбрец — по той же причине.
Я — никто. Встретишь на улице, не обернёшься.

Так, может, я умер?
Нет. Жив. Живу!

Ты вспомни – недавно мы были людьми…
Недавно? Не так уж давно
Мы жили — ты сердце ладонью сожми! —
Мы пили судьбу, как вино.

И алый из сердца закапает сок,
И солоно станет губам.
И выстрелом грянет свершившийся срок,
Судьбою отмеренный нам.

И на сердце камнем — томительный страх,
И кровь застывает на бледных губах,
И ветер свирепых пожаров
Нас пылью несёт над планетой живой,
И мы оседаем на камни чужой
Судьбы и чужих тротуаров.

Весёлый и рыжий еврейский солдат –
Он мне не соратник, не друг и не брат.
Мне так нелегко признаваться,
Что вот — я пришелец с планеты иной —
Позор за унылой сутулой спиной,
А вовсе не ствол М-16.

Очкастый, носатый мальчишка-гибор,
Приехавший к маме с заснеженных гор,
С кровавых Голанских высот,
Мне глянул в лицо и глядит, и с тех пор
На клочья он сердце мне рвёт.

Смешливый мальчишка с вершин снеговых
Мне глянул в лицо на мгновенье.
Он глянул, увидел, и смех его стих.
Глаза опускает в смущеньи.

Кто этот охрипший, усталый и злой,
Угрюмый, нетрезвый бродяга?
Бреду. Я осыпан остывшей золой,
И путь мой — пустая бумага,

Где призрачным строем строка за строкой
Уходят в бессрочный резерв вековой.
Под стройную дробь многоточий.
И стыдно. И холодно очень.

А у русского Бога есть правда одна —
Правда русская остра, как нож.
И ножом тем искромсана наша страна,
И на карте ее не найдешь.

Зря князья собирали под мощную длань
Мир нестойкий и скользкий, как ртуть —
И балтийскую ясную синь — Колывань,
И кипчаков, и угров, и жмудь.

Зря их добрые кони топтали траву
По степи за Великой рекой.
И теперь я не ведаю, где я живу
И не ведаю, кто я такой.

И в угаре московского дымного дня
Стал я слабым и глупым, как шут.
Не по-русски на рынке окликнут меня,
Не по-русски меня назовут.

(о Дмитрие Дудко)

Уличный музыкант

Я слушаю: Господи, чудо
Из наших полуночных стран!
На улице Бен-Иегуда
Играет охрипший баян.

Такою прохладною ранью —
Рассвет ещё дымкою стёрт —
Знакомый старик на баяне
Играет «Тот Ванинский порт».

Забыты те давние годы,
А старая песня жива.
И в песне той кровью и потом
В снегах застывают слова.

Что вдруг? Он глядит улыбаясь —
Нехитро его волшебство.
Немного для Бога стараюсь,
Ведь рано, и нет никого.

Так – вспомнилось. Дай сигарету.
Так — что-то взгрустнулось с утра.
Такое тяжёлое лето.
Такая глухая жара.

Уснул я на голой земле у костра.
И снился мне, братцы, всю ночь до утра
Мой ангел – печальный, усталый,
И кровь с перебитого шашкой крыла
На угли костра истекала.

Стонал я, метался и плакал во сне,
А степь холодела при полной луне,
С Востока тянулися тучи.
Товарищ, шинель поправляя на мне,
В костре пошевеливал сучья.

Но вот, жеребёнок заржал за рекой.
И, значит, конец этой ночи глухой.
Коней мы седлали с рассветом.
Кричал комиссар про пожар мировой,
Про царство свободы и света:

Навеки конец этой мирной земле!
Грядущее тонет в предутренней мгле,
Былое уходит в тумане.
Так весело было, качаясь в седле,
Проверить патроны в нагане!

И только над речкою Солнце взошло,
Мы — знамя вперёд, и клинки – наголо,
В атаку под небом кровавым.
Со свистом да с песней ворвались в село –
И месть, и грабёж, и расправа.

Делили добычу, поили коней.
Гармошка под вой разорённых семей,
И смех, и взахлёб самогонка.
А сердце стонало и ныло сильней –
Так больно, и колко, и звонко.

Не знаю дороги. Куда мне идти?
Мне мать перед смертью не скажет: «Прости.
Тебе не нужна моя вера»,
И камень колотится в гулкой груди….
А там, за селом – офицеры.

Без звука дождались они темноты.
У них артиллерия за полверсты,
А с флангов кадеты, пехота.
Мы спали, когда они сняли посты
И нас посекли с пулемёта.

Мы с другом вдвоём пробивались к реке.
Он первый скидал сапоги на песке.
А как он тонул – я не слышал.
В рубахе, босой и с винтовкой в руке
На берег обрывистый вышел.

Полями привольными, краем родным
Побрёл я неспешно и вышел к своим.
Опять к эскадрону прибился.
Угарный и горький над родиной дым
Под небом угрюмым стелился.

Я всё позабыл. Обманула судьба.
Пожарище тлеет, и смолкла труба,
И я уж о ней не тоскую.
Был раб, и остался рабом навсегда –
Но вспомнил ту ночь я, как сына-раба
Я зачал в минуту лихую.

И помню ту ночь, что пред боем была.
Луна золотая над степью плыла,
И плакал мой ангел усталый,
А кровь с перебитого шашкой крыла
На угли костра истекала.

Уснули старинные саги,
Как сосны в морозном снегу.
Мне страшно, я белой бумаги
Боюсь, и писать не могу.

Когда я за стол мой унылый
Над «Эрикой» старой сажусь
Мне скучно, и всё мне постыло,
И я никуда не гожусь.

И слабость, и божья немилость,
И оттепель ранней весной,
И что-то с Россией случилось,
И что-то твориться со мной.

И снова плетёт пустомеля
В эфире бессовестный вздор.
Неделя бредёт за неделей,
Грядёт за позором позор.

Но я вспоминаю дракона
Над острым форштевнем ладьи.
И ветер, и горные склоны,
Где воины бились мои!

Тогда б я поехал с отрядом
На рыжем бахмате лихом,
А ты гарцевала бы рядом
В пушистом плаще меховом.

Нетленны той саги старинной
Звеняшие сталью слова.
Бессмертны мы, Иннушка, Инна,
Как в поле бессмертна трава.

Ни слова о прошлом, ни звука….
И как это было давно —
Еврейская злая разлука,
И русское злое вино.

Устал я жить в родном краю.
В тоске по гречневым просторам,
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.

Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.

Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.

И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.

Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.

А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам.
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.