Утром в комнате тьма, это осень, и поздно светает.
Муэдзин уж пропел, а в окне – тусклый свет фонарей.
Не хочу больше драк. Мне для смерти и мира хватает.
Мне бы спирту сто грамм — отдавайте концы веселей!

Закурю у штурвала мою незабвенную “Приму”,
И, легонько ворочая, лягу на заданный курс.
Вспомню старых друзей, жён печальных и женщин любимых.
И уйду в Океан, и на берег уж я не вернусь.

Хорошо ухожу! Нежный бриз. На Востоке светлеет,
И в снастях для меня ветерок этот что-то поёт.
Там, где Солнце взойдёт, Богу я улыбнуться сумею.
А сгорю я в закатной заре – там, где Солнце зайдёт.

Ушёл он из дома, собака за ним увязалась.
Он шёл, за спиной оставляя родные огни.
Он шёл, вспоминая. И прошлого каждая малость
Звала со слезами — в счастливые прошлые дни.

Собака вернулась к огню очага и ночлегу.
Куда он ушёл — я про то не скажу никому.
Быть может, куда-то добрался до первого снега,
И миску похлёбки, быть может, налили ему.

Хлебал он похлёбку, потом закурил и подумал:
Неведомо где закопают — не всё ли равно?
Не всё ли равно? А в окне улыбалась угрюмо
Луна, серебрясь. И задумчиво глядя в окно,

Он думал о том, что наутро уходит в дорогу,
А, кроме дороги, нет веры уже никому.
И только б не встретить в дороге предвечного Бога,
Который поманит в неясную звёздную тьму.

В ту тьму, где зарницею светлая вспыхнет надежда,
И будет покой. А спокойно он жить не хотел.
Сушил у чужого огня он лохмотья одежды.
И давнее что-то негромко и горестно пел.

А может, не так? Может быть, полюбила сердечно
Бродягу хозяйка? Бывает — тоскует вдова.
Всё может случится. Давайте так думать, конечно!
Пока не трещит от похмелья ещё голова.
Пока не трещит от похмелья ещё голова.

Цыганский сон приснился мне.
Так по-цыгански – просто, строго:
Пурга в степи. И при Луне –
Дорога, дальняя дорога.

И ветра свист, и волчий вой,
И чистое мерцанье снега,
И долгожданного ночлега
Огонь весёлый и живой.

Вино и хлеб. И у огня
Старик дымит заветной трубкой.
Хозяйка глянет на меня
И мимо, бусами звеня,
Пройдёт в цветастой пёстрой юбке.

Согрелся? – просты, строги речи,
А голос глух у старика, —
Откуда ты? Издалека.
Куда идёшь? Иду далече.

Дай Бог до утра отоспаться,
С рассветом – я уж тронусь в путь.
Не тяжко будет расставаться —
Мы встретимся когда-нибудь.

Вот, я согрелся у огня —
Иной свободы я не знаю.
Налей же путику, родная,
Налей, хорошая моя!

Что ж мы наделали, братцы
В эту ненастную ночь!
Тяжко нам было расстаться –
Видеться стало невмочь.

Выйду я утром из дома
И поплетусь напрямик
Улицей нашей знакомой,
Зябко подняв воротник.

Это я снова подросток.
В милом, ушедшем, былом –
Милиционер, перекрёсток
Пиво, продмаг за углом.

Это воскрес я, и снова
Прежние дни потекли.
Кто мне там крикнул: «Здорово!» —
Из невозвратной дали.

Где ж я узнаю какую
Жизнь мне пройти суждено:
Вот я о Босхе толкую,
Об итальянском кино.

Буйно и весело вроде,
Вольно расту, как бурьян.
Вот я — Раскольников Родя,
Вот — Карамазов Иван.

Вот эти детские бредни
В мудрую свяжутся нить.
Только бы номер последний
«Нового мира» купить!

И закрывая страницу —
Страшно сказать — навсегда!
Ваши весёлые лица
Вижу сквозь злые года.

[Написано примерно в 1975]

============= Вариант ===============
Что ж мы наделали, братцы,
В эту ненастную ночь?
Трудно нам было расстаться,
Видеться стало невмочь.

Выйду я утром из дому
И поплетусь напрямик
Улицей нашей знакомой,
Зябко подняв воротник.

Будто я снова подросток.
В давнем, ушедшем, былом:
Милиционер, перекресток,
Пиво, продмаг за углом.

Будто воскрес я и снова
Прежние дни потекли.
Кто-то мне крикнул: Здорово!
Из невозвратной дали.

Снова не знаю какую
Жизнь мне прожить суждено.
С кем-то о Босхе толкую,
Об итальянском кино.

Умно и весело вроде,
Буйно расту, как бурьян:
Вот я Раскольников Родя,
Вот — Карамазов Иван.

Все эти детские бредни
Свяжутся в новую нить —
Только бы номер последний
«Нового мира» купить|

Что ж мы наделали с вами,
Как проглядели беду?
Молча, с пустыми руками
К вечности нашей бреду.

М. С.

Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила.
/Пушкин/

Что-то мне совсем не спится.
За окном темно.
Черноглазой птицей
Постучись в окно.

Я окно тебе открою –
Словно я во сне.
Опустись ночной порою
На ладонь ко мне.

В ночь раздумий, непокоя,
Спой мне что-нибудь такое –
Из грядущих дней.

Спой мне что-нибудь такое

Эх, дешёвые серёжки с бирюзой!
Только помню: сердце бьётся,
Как перед грозой.

Я вернулся домой и стою у двора,
И чужая шумит во дворе детвора.
И мне чудится, двор этот мне незнаком
И подъезд мой закрыт непонятным замком.

Я вернулся туда, где любили меня,
Где когда-то я был молодым.
На закате морозного дымного дня
Подымусь по ступеням родным.

За Москвой на разгоне кричат поезда,
Над Москвой, будто зарево, реет беда,
А в Москве, по её переулкам пустым,
Свист двупалый уснуть не даёт постовым.

Чья-то девочка плачет, и милого ждёт,
И тоскует, и сдобную булку жуёт.
Где-то в дальней дали поджидает меня
Старый друг, у походного греясь огня.

Всё я спутал. Я снова куда-то иду.
И качается город в морозном дыму.
И в тулупе овчинном, сержант, на ходу
Пригляделся к лицу моему.

Ин. А.

Я забуду тебя и умру.
И я вспомню тебя и воскресну.
И откуда вернусь – неизвестно —
И куда я уйду поутру.

И пойдут проливные дожди
Над моей бесконечной дорогой.
И с улыбкой, печальной и строгой,
Ты мне вслед ещё раз погляди.

И когда я оттуда вернусь –
Я вернусь, я всегда возвращаюсь!
Ты прислушайся – снова я каюсь,
Снова скоро вернуться клянусь.

Та дорога – до самого Бога!
Кто-то дымный костёр разведет.
Я скажу: «Она ждёт меня, ждёт….»
— Всех нас ждут. Пей-ка чай понемногу….

Чай горячий — наутро вперёд.
Небо чёрно, и низко, и глухо.
— Всех нас ждут, и тебя она ждёт.
Ну… — дождётся — не ной ты, братуха!

Я много раз бывал влюблён,
Бывал я с девками силён,
И вот уж скоро под уклон
Покатятся года.

Потянет с Норда ветерком,
И подымает нас старпом,
Оглянешься – ревёт кругом
Свирепая вода.

Я крепким не был мужиком,
Умелым не был моряком,
И странным был я пареньком,
Но это не беда.

А сукой с роду не бывал,
И всем по ровной наливал,
И псам людей не продавал
Я в жизни никогда!

Я помню солдат, в поездах под трёхрядку
Нам певших те песни войны.
И было так грустно, и было так сладко
Лететь над простором страны.

Вот, пел он «Разлуку», а сам улыбался,
Хоть пел о чужой стороне.
Как-будто он сердцем в аду том остался,
И что-то забыл на войне.

И помню тот запах — махорку смолили,
Тех лет не забыть мне, тех дней!
И помню, детей они очень любили,
И женщин, и просто людей.

Навеки ушли эти дни – неужели?
Солдаты ушли навсегда.
И с лязгом железа навек пролетели
Весёлые те поезда.

А я ещё жив — наяву и на воле
Те песни подарены мне.
В них целая бездна неслыханной боли —
В них ложь не опасна войне.