Благословенный край, куда пути не знаю —
Там родина моя ещё жива.
Там в небесах сияет ледяная,
Ликующая льётся (вариант: плещет) синева.

Там – к ночи тонкой нащепать лучины,
Печь истопить, согреть остывший дом.
Пить чай и тосковать по-русски, без причины,
И сердцем плакать и болеть о неземном.

[Курить, молчать и слушать свист поземки
И шум угрюмых елей — завтра в путь.
И собирать убогую котомку,
И помолиться Богу, и уснуть.]

А поутру попить воды холодной
И выйти в валенках на звонкий, хрусткий снег…
Даль светлая моей страны свободной,
Где умирает русский человек.

Туда – из тьмы для вечного покоя,
Для тихой песни бубенцов в снегах…
Я в каменном мешке, в удушливых тисках –
О, Господи, да что ж это такое!

А помнишь, как в Москве, на Сретенке
В толпе нарядной – свист и крик,
Напев удалой древней песенки,
И пляшет пьяненький старик?

Он пляшет в валенках с калошами,
Так лихо пляшет и поёт!
И эта песенка хорошая
Сто лет в Москве живёт.

Он пляшет, не желает каяться –
Он пьяный, в валенках, смешной….
К нему никак не протолкается
Серьёзный грозный постовой.

А помнишь, как в Москве, на Сретенке…
Ты вспомни – Сретенка, Москва…
Какие милые слова,
Какая памятная песенка.

И нельзя ничего нам предсказывать,
И нельзя заклинанья творить,
И узлы торопливо развязывать,
Рвать неясную тайную нить.

Потому что мы неба не знаем,
Под ногами не чуем земли.
Мир свободен и неприкасаем —
Море, горы, в лесу соловьи.

И в молчании гневной пустыни,
И в шуршанье уснувших ветвей
Мы не слышим отвеку доныне
Мудрой силы и правды своей.

Мы куда-то ушли недалёко
И уже возвращаемся вспять.
И ни цели, ни смысла, ни срока
Отчего-то не в силах понять.

Колотит ещё моё сильное сердце,
Ещё далеко до беды.
Чайку бы попить, да у печки согреться,
Да тихо вздохнуть и кругом оглядеться –
Нет! Снегом заносит следы.

Пойдут поезда, с перестуком и стоном
На стали морозной звеня.
Сойдутся в картишки сыграть по вагонам
И карты сдадут без меня….

Куда тебя гонит, и сам ты откуда?
Какого ты ждёшь окаянного чуда?
Куда ты всё рвёшься уйти?
Я сам по себе, и живу я не худо,
Да жаль мне бездомного, пьяного люда,
А грешен во многом – прости!

Чего ты боишься? Бывало построже,
Покруче у нас на Руси.
Садись на углу, да укройся рогожей,
А как подвернётся весёлый прохожий,
На водку трояк попроси.

По дальним пойдут поезда перегонам,
И что ни могила – верста.
По гулким, братишка, железным вагонам,
И песню старинную с матом и стоном,
И хлебушка, ради Христа!

Я долго заперт был в тюрьме,
И в смутном сне молился Богу.
И вот однажды — снится мне
Луна над зимнею дорогой.

И ветра свист, и волчий вой,
И чистое мерцанье снега,
И долгожданного ночлега
В морозной мгле огонь живой.

Вино и хлеб, и у огня
Старик дымит вишнёвой трубкой.
Молодка глянет на меня
И мимо, бусами звеня,
Пройдёт в цыганской пёстрой юбке.

Судьба бездомная моя!
Иной свободы я не знаю.
Налей прохожему, родная.
Налей, хорошая моя!

——————- Вариант (вероятно ранний — 70-е годы)

Я долго буду жить в тюрьме
И стану я молиться Богу,
И может быть приснится мне
Луна над зимнею дорогой,
И ветра свист,и волчий вой,
И ясное мерцанье снега
И долгожданного ночлега
В морозной мгле огонь живой.
Вино и хлеб,и у огня
Старик дымит заветной трубкой.
Хозяйка глянет на меня
И мимо,бусами звеня,
Пройдет в цыганской пестрой юбке.
Любовь бездонная моя!
Иной свободы я не знаю…
Налей,прохожему родная,
Налей,хорошая моя !

Тоска высокая, а небо низкое.
А знаешь русскую судьбу мою?
Брусника сладкая, а клюква кислая,
Любовь далекая, разлука близкая,
И водка горькая в моем краю.

Нам повезло – нас обошла гроза.
Гром прогремел, а Божий гнев не грянул.
И Бог нам в души ясным светом глянул.
Листва дрожит, сияя вся в слезах.
Грозу несло немного стороной,
Но я слыхал могучие раскаты –
Там над землёй, Создателем проклятой
Свирепый град прошёл косой стеной.
Там смерть была, там не смеются дети,
Там битая пшеница полегла.
А здесь уже опять пошли дела,
Как бы грозы и не было на свете.
А здесь уже орёт магнитофон.
Гляди, как здорово – с лотка торгуют пивом!
И вот уже сюда неторопливо
Мужчины пьянствовать идут со всех сторон.
Бред вечный мутным катится ручьём –
Должны ж перебесится молодые?
Ну, я-то помню времена крутые,
А жив остался – значит не при чём.
Но вдалеке – там, где угрюмым строем
Застыли уцелевшие леса,
Уже темнеют мрачно небеса.
И тихо там пред новою грозою.

Сказал мне бес: Гляди – живая ложь.
А правда это утешенье слабых.
И ты угла такого не найдёшь,
Из-за которого тебе не сунут нож
Или в глаза не наплюют хотя бы.
Но светлый ангел мне сказал: Не верь.
Ведь это просто бредни злого беса.
Но есть золототканая завеса,
За нею тайной замкнутая дверь.
Иди за мной, куда я поведу,
И если у тебя не дрогнет сердце –
Во тьме, средь демонов посмеешь оглядеться –
Окажешься ты в солнечном саду.
За дверью той, за тяжкой той завесой
Есть гулкий, долгий, тёмный коридор.
Тем коридором выйдешь на простор –
Там сад, вдали он стал дремучим лесом.
В лесу том – звери, птицы и цветы,
И шелест юных листьев, ветра пенье.
И прокричишь навстречу ветру ты
Последнее своё стихотворенье.

Это было в Москве, где Истории пишутся главы,
Где – кого мне бояться? – я каждому встречному свой!
Да Москва-то родная….
С ней, братец, дурная забава.
Как однажды пошло по вокзалам:
— Ребята, облава! Облава!
Да за глотку удавкой стальной.
Это было во сне: Небо синее вспыхнет и грянет
Над столицей моей в золотые литавры весной.
Но весна над Москвой никогда, никогда не настанет,
Только тихую песню привычно, уныло затянет
Дождь осенний, гнилой, затяжной.
Мне казалось, на Сретенке каждый подъезд меня спрячет,
На Волхонке сорвусь – ведь я сын проходного двора!
Но в любом переулке встречает меня неудача,
И сховаться мне негде, и взяли мня мусора.
И в дежурке зловонной мне чётко тогда объяснили:
Никуда здесь не суйся, а только дыши и живи.
Не таких мы к рассудку в державной Москве приводили,
И Москва это город, в котором живут муравьи.
Но тогда я всё брошу – уйду, улечу и уеду.
Я полмира прошёл, мне знакомы иные края!
А как с трапа сойдёшь, от Московского злобного бреда
Никуда не уйти, и судьба это, видно, моя.
Ну, а если судьба, побреду по великой дороге –
Та дорога исхожена тысячу лет до меня.
Той дорогою вечно проходят искатели Бога –
Без надежд, налегке, никого не за что не виня.