Будто я весенней гулкой ранью….
/Есенин/

Милая усталая морда лошади….
/Платонов/

*
И русский, и еврей,
Я о минувшем не жалею,
Иду — вперёд.

Кто пойдёт такой дорогой —
До неведомого Бога —
И в пути умрёт,

Для того в седом тумане
Предрассветной гулкой ранью —
В небе тонкий лёд.

Для того светлеют склоны
Гор, восходом озарённых,
И орла полёт.

Для того цветы, и птицы —
Бесконечна вереница
Уж нездешних дней.

Свет нездешний синью льётся.
Видишь: Там табун пасётся
Розовых коней?

Подмани неторопливо,
Потрепи по морде милой
И верхом садись.

Тихо свистни! К дальним тучам
На коне рысишь могучем
В ту седую высь!

Горькой водкой, сладким хлебом,
Старой песней, чистым небом
Родина была. И пропала без следа.

Водка пьётся, хлеб жуётся,
Песня старая поётся.
Ну, а Сретенка? Приснится иногда.
Не беда!

И у меня была любовь….
Но вечно жадет плоть слепая,
Нечистым жаром закипая
Бунтует бешенная кровь!

И я молился в тишине,
Глотая радостные слёзы.
Но стыд неверной лживой позы
Внезапно возникал во мне.

Он жил во мне — в той тьме проклятой,
На дне, в бездонной глубине,
Откуда к Богу нет возврата.

Иду, куда глаза глядят –
Там в небе лебеди летят,
Там в синем море острова,
Там в чистом поле трын-трава….

Я хлеба вашего не ел,
И вашей водки я не пил,
И песен ваших я не пел,
И женщин ваших не любил!

Мне ваше горе – не беда.
Ночные воют поезда,
И снова я уйду туда,
Где славно мне жилось.

Туда, где славно мне жилось,
Туда, где сладко мне спалось,
Когда, подвинувшись к костру,
Я спал на ледяном ветру,
А искры жаркого костра
Летели к звёздам до утра.

Израиль

 
Воинственны в тысячелетних снах
Пологих гор могучие громады.
Здесь некогда беспечные номады
Рысили на бесценных скакунах.

Но правду вечную укрыли иудеи
За стенами могучих крепостей.
Мы — их потомки — правдой той владеем.
И постоянно здесь мы ждём гостей,

Непрошенных. Всегда готовы к бою.
Не помнит мира Эрец-Исраэль.
И постоянно все между собою
Мы не согласны. И туманна цель

Еврейского народа. И возможно,
Мы что-то людям дать ещё должны.
Но тяжко для народа и страны,
Как прежде, бремя обвинений ложных.

От века к веку правду созидая,
Привыкли мы к постыдной клевете.
На языках ещё наветы те,
А небыль уж готовится другая.

Глядят на нас со всех концов Земли
Глаза недобрые. И мы всегда в ответе
За беды все. Что сделать мы могли,
Когда друг друга рвали те и эти?

Евреи говорят, что Холокост
Был за грехи — чтоб каяться евреям
Во всём, что сотворили те злодеи,
Которым путь такой, конечно, прост.

Ведь им до чистой правды — как до звёзд.
Их пища — это добрые идеи.

Полвека здесь живём в кольце войны —
Не «мудрецы» уже, а просто мы солдаты.
Никто не скажет: Вы нам не нужны.

Вы нам нужны. Во всём вы виноваты.
Вам — бремя исторической вины.
Вам — больше некому на всей Земле проклятой.

Народ устал. У всех глаза слезятся.
И горек вкус невинной той слезы.
Но, кажется, нас всё ещё боятся.

Глядят ЦАХАЛа грозные стволы
В лицо судьбы
Бестрепетно и строго.
Евреи слушают суровый голос Бога.
И тихо стало. В мире ждут грозы.

Их дедов, прадедов, отцов
Неукротимо своеволье.
Разбитых русских беглецов
Я видел грозное застолье.

Когда в Кремле кровавый плут
Победу мёртвую справляет,
То ликованье отравляет
Неотвратимый стук минут.

Как по белому свету топтал я траву —
Много старых дорог исходил.
Все дороги на свете приводят в Москву.
Я вернулся. Я в городе этом живу.
Все обиды ему я простил.

Я вернулся. Стою посредине двора,
И чужая галдит во дворе детвора.
И гляжу, этот двор мне совсем не знаком,
И подъезд закодирован хитрым замком.

Я вернулся туда, где любили меня,
Где когда-то я был молодым.
На закате морозного дымного дня
Подымусь по ступеням родным.

За Москвой за разгоне кричат поезда,
Над Москвой, будто зарево, реет беда,
А в Москве, по её переулкам кривым,
Свист двупалый уснуть не даёт постовым.

Чья-то девочка плачет, и милого ждёт,
И тоскует, и сдобную булку жуёт.
Где-то в снежной дали поджидает меня
Старый друг, у походного греясь огня.

Всё я спутал. Я снова куда-то иду,
И колышется город в морозном дыму.
И в тулупе овчинном сержант на ходу
Пригляделся к лицу моему….

Какое солнце страшное зимой!
Откуда, из какого издалёка
Глядит в Москву живое это око?
И в клубах пара стынет город злой.

Москве плевать. Вон там свалился кто.
Он поскользнулся спьяну? Он замёрз?
Он торопился. У него работа
Была. Он в папке что-то нёс.

Не удержался и упал, бедняга,
И треснулся о наледь головой.
Кровь – ручейком за ворот меховой.
В глазах открытых стекленеет влага.

И всё. Конец. И мимо, мимо, мимо
Толпа московская проходит и бежит.

И Ангел Божий строго и незримо
В толпе его от бесов сторожит.

А бесы те железными крылами
Звеня, вокруг летают и снуют.
Я простоял там несколько минут.
Какое солнце страшное над нами!

Какой-то бог меня когда-то обманул.
Пишу стихи — ведь некому молиться.
И тихо возникает на странице:
Тайга, костёр и в сопках ветра гул.

Недалеко здесь где-то двери Рая,
И от того так хмуро в небесах.
Я пью чифир и тихо вспоминаю:
Был в чёрной шляпе добрый патриарх.

Седые пейсы, туго завитые,
Косматая клубилась борода.
Вот, кто греха не ведал никогда,
Ему не тяжки времена крутые, —

Так я подумал. Он стоял степенно
С рукой протянутой. Я шекель дал ему….
Тайга шумит, пью чай, гляжу во тьму.
Костёр. Тайга. Как жизнь прошла мгновенно!

Когда настигает стремительный страх,
И небо темнеет в глазах,
И сердца согреть уж не смею,
И руки постыдно немеют….

Железные ржавые крючья,
Мохнатые лапы паучьи,
Зубастые челюсти смерти….
Не верьте!

Всё это бессонница, братцы.
И только б к рассвету прорваться,
Напиться горячего чаю,
И жив я, и Солнце встречаю.

И вспомнил: В каком-то давнишнем году
Я берегом моря по гальке иду.
А море совсем золотое….
Так что ж — мне сдаваться без боя?

И сосны с обрыва спустились ко мне,
И чайки кричат над отливом.
Под парусом карбас летит по волне,
И снова я стану счастливым.

Мне б только очнуться от лжи неживой:
Бездонная синь над моей головой.
А тьмы никогда не бывает
Всё это бессонница злая.

И друг мой старинный вернётся.
Закурим, и он улыбнётся.
И вспомним, что было. Чему не бывать,
Не стоит о том никогда вспоминать.

А было прекрасно былое….
Так что ж — мне сдаваться без боя?

Когда приду на остановку,
Там будет женщина одна.
Я поздороваюсь неловко
С улыбкою кивнёт она.

Когда не знаешь языка,
О чём поговорить?
В сторонку отойду слегка,
Чтоб рядом не курить.

За это — благодарный взгляд.
И гляну я — мила.
Суров и строг её наряд,
А тьма очей — светла.

И вот, однажды утром
Придёт – меня там нет.
Не слишком-то премудро
Устроен Этот Свет.

Но, может быть, на Свете Том,
Не ведаю каким судом,
Нам встреча суждена?