Все мы прокляты русским народом,
А была наша злая вина –
В том, что нас поманила свобода
А народу она не нужна.
(написано примерно в 1964)

Вспомни: Весенним рассветом тревожным —
С яростным криком проснувшихся птиц,
С блеском слепительных солнечных спиц,
С ветром стремительным, неосторожным….

Только об этом писать невозможно!

Вспомни: Тревожным расветом весенним
Холодно в юном воскресшем лесу.
Банку с берёзовым соком несу,
Полную чистых прозрачных мгновений,
Канувших звонко в небесную бездну….

Только об этом писать невозможно!

Это было весной 78 года. Я тогда много стихов написал (сочинил:)).
[Вариант: вместо «Вспомни:» — «Помнишь?» — в двух местах]

Вы, ребята, хотели Россию — великую, дикую —
Подогнать под какую-то куклу безликую.
И в Москве вы хотели устроить Швейцарию,
А Тамбов чтоб вам пел итальянские арии!

Только, братцы, у нас от Карпат до Находки
Поезда, как известно, плетутся неходко,
И дороги у нас — непролазная глина,
Тугодойка упрямая наша скотина.

От жары нашей рельсы чугунные тают,
А мороз аж за самое сердце хватает.
Вы читали у Блока, что Русь — это тайна?
Ах, поверьте, он так полагал не случайно.
Ах, зачем, господа, вы об этом забыли!
Ах, признайтесь — вы нас никогда не любили1

И сегодня, когда мы победы не ждём,
И когда стороной нас обходит удача,
И на светлую Пасху мы мёртвую пьём,
А девятого мая мы попросту плачем —

Так задрочены мы, заморочены,
Замудоханы, вашу мать!
Но в сердца нам голгофские гвозди вколочены,
И сердца наши не разорвать!

Смерти нет! Это мы навсегда улетаем
В небо ясное с тёмной земли.
Наша горькая русская песня хмельная —
Вот и всё, что мы здесь вам оставить смогли!

Вьюга лютая, братец родной!
Тёмным лесом петляет дорога….
Не бросай ты меня, ради Бога
Одного на дороге ночной.

Погоди, я чуток отдохну,
Намотаю портянки потуже
И пургою, и тьмою, и стужей
До ночлега, даст Бог, дотяну.

Ну, а если я не подымусь,
От морозного сна не воспряну –
Всё ж увижу, как в небе багряном
Над Москвою встаёт Иисус!

Только сердца мне жаль твоего:
Не от страха, от горя я плачу.
Променял ты судьбу на удачу,
Бросил брата в лесу одного.

И в своём чужедальнем бреду
Позабудь, что тропой нелюдимой
По России проклятой, родимой
Замерзая к ночлегу бреду!

Гамлет

И жить — умереть, и не жить умереть.
Мой Гамлет — он мальчик печальный,
А песню жестокую должен пропеть.
Под занавес — звон погребальный.

И занавес падает, значит — конец.
И свет загорелся, и снова,
И топот сапог, и биенье сердец
И пение ветра сквозного.

Темнеет пустынный бульвар предо мной.
Мне страшно на этой дороге ночной,
И женщины вздох у меня за спиной,
И шепчутся листья лукаво,
И время чужое идёт стороной,
И счастье чужое — отрава.

Я знаю, что грешная жизнь коротка,
Я знаю: не будет возврата.
Но как же у брата не дрогнет рука
На брата, на брата, на брата?

Я знаю, что скоро я кану во тьму —
Напрасны и храбрость, и сила —
Но всё ж почему, почему, почему
Убийцу она полюбила?

А занавес падает, значит — конец.
Нет! Смысла последнего шага
Не понял я. Поздно. И пойман подлец,
И точку поставила шпага.

И жить — умереть, и не жить умереть….

============== Вариант ==============
И жить — умереть, и не жить — умереть,
Мой Гамлет, он мальчик печальный,
А песню жестокую должен пропеть —
И занавес — звон погребальный.

И занавес падает: значит, конец.
И свет загорелся, и снова —
И топот сапог, и биенье сердец,
И пение ветра сквозного.

Ночная Москва наступает во тьме,
А я одинок. Наяву, как во сне
Смеется галерка шальная.
Финал наступает неведомый мне,
А как это будет — не знаю.

Темнеет пустынный бульвар предо мной.
Мне страшно на этой дороге ночной.
И женщины вздох у меня за спиной,
И шепчутся листья лукаво.
И время чужое идет стороной,
И счастье чужое — отрава.

Я знаю, что бренная жизнь коротка,
Я знаю: не будет возврата.
Но как же у брата не дрогнет рука
На брата, на брата, на брата!
Я знаю, что скоро я кану во тьму —
Темна и бездонна могила.
Но все ж почему, почему, почему
Убийцу она полюбила?

А занавес падает — значит, конец.
Последнего ложного шага
Мне не удержать. И в ловушке подлец.
И точку поставила шпага. (вариант: и ложью отравлена шпага)

И жить — умереть. И не жить — умереть!

Гляжу, играет гармонист в подземном переходе.
И у гармошки голос чист,
И парень трезвый вроде.

И я сказал: Сыграй мою,
А я тихонько подпою.
Ведь эта песня наша,
Как водка, щи да каша.

Она меня любила, она мне изменила,
Она проклятым утром зачем-то мне звонила.

И про любовь смертельную,
И про тоску постельную,
И про улыбку милую,
Последнюю….

/Начало 90-х/

Голос Бога звучит, как стальная струна.
Слово Божие остро, как нож.
И ножом тем искромсана наша страна,
И на карте её не найдёшь.

Зря князья собирали под мощную длань
Мир нестойкий и скользкий, как ртуть —
И балтийскую ясную синь — Колывань,
И кипчаков, и угров, и жмудь.

Зря их добрые кони топтали траву
По степи за Великой Рекой,
И теперь я не ведаю, где я живу
И не ведаю, кто я такой.

И в угаре московского дымного дня
Стал я слабым и глупым, как шут.
Не по-русски на рынке окликнут меня,
Не по-русски меня назовут….
— — — —
Колывань — древнерусское название Таллина.

/Начало 90-х/

Гулкие колёса стучат не умолкая.
Ты заваришь чаю, сядешь у окна.
За окном вагона тишина такая,
Ясная, лесная стынет тишина.

Проводница Света! Вот наступит лето –
Жарко будет в этом номерном году.
Железные вагоны, да пьяные перроны
Да встречи, расставанья – на радость, на беду.

И тоска, и юность, и любви немножко,
А с водкой всё забудешь, всё выгорит в золу.
Птицей бы сорваться на ходу с подножки
В синюю, ночную, ветреную мглу!

А гулкие колёса стучат не умолкая,
И девушка другая сядет окна.
За окном вагона – тишина такая,
Ясная, лесная стынет тишина.

Дай мне, Боже, к твоим небесам ледяным
Прикоснуться пылающим лбом.
И усну я, и стану туманом ночным,
И во сне я над лесом пройду, словно дым –
В небо звёздное зыбким столбом.

И меня в эту ночь ты к себе позови!
Пусть, не зная Креста и Венца,
Спят усталые бедные братья мои.
До утра Гефсиманском саду — соловьи,
И сбывается воля Отца.

А хмельная Россия все песни свои
Без меня допоёт до конца.

Дай руку – мне страшно.
Побудь со мной — скоро усну.
Помню тяжкий прибой
На далёком пустом берегу –

И под грохот волны
На холодном ветру
Целовал я чужую жену.

Горячи были горькие губы, а руки её холодны.
И без тени надежды мы были тогда влюбены.

Корабли уходили,
И я оставался один.

В синем небе движенье
Громадных дрейфующих льдин.

И ещё, как метался я в зыбком обманном кругу,
И как в тёмных бездонных мерещились мне зеркалах
Голубые огни….

Но объяснить тебе, что это было,
Я никогда не смогу.

—————— Вариант (ранний, середина 70-х) —————

ИСПОВЕДЬ

Дай руку,мне страшно!-Споткнулись часы на бегу.
Дай руку- я скоро усну.
Помню гулкий прибой на безлюдном пустом берегу,
На холодном ветру целовал я чужую жену.
Холодны были горькие губы,а руки ее горячи…
И рассказать Тебе,как это было,
Я не могу.
И сходил я с ума в эти пьяные дни,
И метался я в грешном кругу.
И в темных,бездомных мерещились мне зеркалах
Голубые огни.
И объяснить тебе,что это было,
Я не могу.