Израиль

 
Воинственны в тысячелетних снах
Пологих гор могучие громады.
Здесь некогда беспечные номады
Рысили на бесценных скакунах.

Но правду вечную укрыли иудеи
За стенами могучих крепостей.
Мы — их потомки — правдой той владеем.
И постоянно здесь мы ждём гостей,

Непрошенных. Всегда готовы к бою.
Не помнит мира Эрец-Исраэль.
И постоянно все между собою
Мы не согласны. И туманна цель

Еврейского народа. И возможно,
Мы что-то людям дать ещё должны.
Но тяжко для народа и страны,
Как прежде, бремя обвинений ложных.

От века к веку правду созидая,
Привыкли мы к постыдной клевете.
На языках ещё наветы те,
А небыль уж готовится другая.

Глядят на нас со всех концов Земли
Глаза недобрые. И мы всегда в ответе
За беды все. Что сделать мы могли,
Когда друг друга рвали те и эти?

Евреи говорят, что Холокост
Был за грехи — чтоб каяться евреям
Во всём, что сотворили те злодеи,
Которым путь такой, конечно, прост.

Ведь им до чистой правды — как до звёзд.
Их пища — это добрые идеи.

Полвека здесь живём в кольце войны —
Не «мудрецы» уже, а просто мы солдаты.
Никто не скажет: Вы нам не нужны.

Вы нам нужны. Во всём вы виноваты.
Вам — бремя исторической вины.
Вам — больше некому на всей Земле проклятой.

Народ устал. У всех глаза слезятся.
И горек вкус невинной той слезы.
Но, кажется, нас всё ещё боятся.

Глядят ЦАХАЛа грозные стволы
В лицо судьбы
Бестрепетно и строго.
Евреи слушают суровый голос Бога.
И тихо стало. В мире ждут грозы.

Их дедов, прадедов, отцов
Неукротимо своеволье.
Разбитых русских беглецов
Я видел грозное застолье.

Когда в Кремле кровавый плут
Победу мёртвую справляет,
То ликованье отравляет
Неотвратимый стук минут.

Как по белому свету топтал я траву —
Много старых дорог исходил.
Все дороги на свете приводят в Москву.
Я вернулся. Я в городе этом живу.
Все обиды ему я простил.

Я вернулся. Стою посредине двора,
И чужая галдит во дворе детвора.
И гляжу, этот двор мне совсем не знаком,
И подъезд закодирован хитрым замком.

Я вернулся туда, где любили меня,
Где когда-то я был молодым.
На закате морозного дымного дня
Подымусь по ступеням родным.

За Москвой за разгоне кричат поезда,
Над Москвой, будто зарево, реет беда,
А в Москве, по её переулкам кривым,
Свист двупалый уснуть не даёт постовым.

Чья-то девочка плачет, и милого ждёт,
И тоскует, и сдобную булку жуёт.
Где-то в снежной дали поджидает меня
Старый друг, у походного греясь огня.

Всё я спутал. Я снова куда-то иду,
И колышется город в морозном дыму.
И в тулупе овчинном сержант на ходу
Пригляделся к лицу моему….

Какое солнце страшное зимой!
Откуда, из какого издалёка
Глядит в Москву живое это око?
И в клубах пара стынет город злой.

Москве плевать. Вон там свалился кто.
Он поскользнулся спьяну? Он замёрз?
Он торопился. У него работа
Была. Он в папке что-то нёс.

Не удержался и упал, бедняга,
И треснулся о наледь головой.
Кровь – ручейком за ворот меховой.
В глазах открытых стекленеет влага.

И всё. Конец. И мимо, мимо, мимо
Толпа московская проходит и бежит.

И Ангел Божий строго и незримо
В толпе его от бесов сторожит.

А бесы те железными крылами
Звеня, вокруг летают и снуют.
Я простоял там несколько минут.
Какое солнце страшное над нами!

Какой-то бог меня когда-то обманул.
Пишу стихи — ведь некому молиться.
И тихо возникает на странице:
Тайга, костёр и в сопках ветра гул.

Недалеко здесь где-то двери Рая,
И от того так хмуро в небесах.
Я пью чифир и тихо вспоминаю:
Был в чёрной шляпе добрый патриарх.

Седые пейсы, туго завитые,
Косматая клубилась борода.
Вот, кто греха не ведал никогда,
Ему не тяжки времена крутые, —

Так я подумал. Он стоял степенно
С рукой протянутой. Я шекель дал ему….
Тайга шумит, пью чай, гляжу во тьму.
Костёр. Тайга. Как жизнь прошла мгновенно!

Когда настигает стремительный страх,
И небо темнеет в глазах,
И сердца согреть уж не смею,
И руки постыдно немеют….

Железные ржавые крючья,
Мохнатые лапы паучьи,
Зубастые челюсти смерти….
Не верьте!

Всё это бессонница, братцы.
И только б к рассвету прорваться,
Напиться горячего чаю,
И жив я, и Солнце встречаю.

И вспомнил: В каком-то давнишнем году
Я берегом моря по гальке иду.
А море совсем золотое….
Так что ж — мне сдаваться без боя?

И сосны с обрыва спустились ко мне,
И чайки кричат над отливом.
Под парусом карбас летит по волне,
И снова я стану счастливым.

Мне б только очнуться от лжи неживой:
Бездонная синь над моей головой.
А тьмы никогда не бывает
Всё это бессонница злая.

И друг мой старинный вернётся.
Закурим, и он улыбнётся.
И вспомним, что было. Чему не бывать,
Не стоит о том никогда вспоминать.

А было прекрасно былое….
Так что ж — мне сдаваться без боя?

Когда приду на остановку,
Там будет женщина одна.
Я поздороваюсь неловко
С улыбкою кивнёт она.

Когда не знаешь языка,
О чём поговорить?
В сторонку отойду слегка,
Чтоб рядом не курить.

За это — благодарный взгляд.
И гляну я — мила.
Суров и строг её наряд,
А тьма очей — светла.

И вот, однажды утром
Придёт – меня там нет.
Не слишком-то премудро
Устроен Этот Свет.

Но, может быть, на Свете Том,
Не ведаю каким судом,
Нам встреча суждена?

Красива азиатская орда,
Когда на иноходцах полудиких
Она летит на штурм столиц великих,
Невинной детской дикостью горда.

Окрестные пылают города.
Мир – жертва всадников, раскосых, плосколиких,
Улыбчивых, скуластых. Слышишь клики,
Визг, свист и вой? День божьего суда!

Весь этот день с восхода до заката
Мне чудится грядущий Вавилон.
Опять сойдёмся с четырёх сторон
На стройку башни божеством проклятой.

Мы будем строить. И нагрянет рать.
И снова — время камни собирать.

Легко на свете молодым!
За лесом голубым
Уходит к небесам седым,
Плывёт холодный дым.

И значит, можно всё забыть,
И по-другому жить.
И сладко спать, и водку пить,
И женщину любить.

И будет юная рука по-прежнему легка,
И будет ветер облака и светлая река.

Легко на свете молодым!
Но к небесам седым
Уже уходит мёртвый дым,
Струится серый дым.

Леху Валенсе.

Крылатых рыцарей блистающая стая!*
Весёлый их налёт на наши города,
И вот уже они в холодном небе тают, улетая,
И не вернутся никогда.

Святое детство Речи Посполитой!
Её латынь чиста и сабли сталь светла.
И кровь её была за честь пролита,
За волю польскую она текла.

Будь проклят наш позор и срам татарский,
И оговор и кнут, и дыба, и тюрьма,
И бред бессмысленный пустой мечты цесарской,
И мир, который мы свели с ума.

Веками злобно мы душили братьев.
И грозных сотворили мы врагов
Себе. И нам — славянское проклятье
Во мгле веков.
— — — —
*
Может быть, это лишнее, но я всё же напомню, что непобедимые конники Речи Посполитой в XV-XVI и начале XVII веков крепили к спине орлиные крылья, которые приводили врага в ужас.