Письмо двоюродному племяннику
http://echo.msk.ru/blog/statya/896677-echo/

Совершенно неожиданно для меня мой двоюродный племянник Филипп Дзядко совершил поступок, по поводу которого я пытался ему написать по эл. почте, но адрес оказался устаревшим. В фейсбуке я регистрировался сто раз и каждый раз забывал пароль. В твитере — то же самое. Эти ресурсы меня совсем не интересуют. Тому, кто имеет с ним какой-то контакт, я прошу передать Филиппу:

Филя, я очень рад за тебя!  Мне, собственно, о тебе сегодняшнем ничего почти не известно, а журнал твой мне вовсе не нравился с самого начала, хотя замысел, вероятно, был бы удачным, если бы…. Да! Если бы! Но это если бы не случилось, потому что не могло случиться.
Между тем, ты сейчас сделал шаг туда, где вечно живут твои прадед, прабабушка, дед, бабушка, их друзья и соратники, которые не всегда были правы — с моей точки зрения прадед твой, например — но всегда были искренни и никогда ничего не делали по расчету, никогда не имели отношения к душевной проституции, а когда терпели поражения и умирали, то совесть их оставалась чиста.
Ты где-то написал: «Трусость, глупость и скудоумие — лучшие друзья управленцев поздней путинской поры». Мой дорогой! Эти качества всегда были свойственны российской власти — в этом можно убедиться, внимательно перечитав хотя бы «Слово о полку Игореве». Или переписку Курбского с Иваном IV. Или письма Короленко Ленину. И так далее.
Олег Чухонцев, который сейчас я не знаю, чем занят, когда-то написал: «Чем, как не изменой, платить за тиранство?».

А в связи со всем этим, вспомни об известной тебе, вероятно, истории. Возможно, ты слышал её от Зои или Света — вряд ли кто-то из родителей тебе её рассказывал.

Однажды Зоя (Большая) встретила на Сретенке Юру Домбровского. О чём-то они говорили, и она сказала, что не знает, чем ему помочь. Он обрадованно сказал:
— Зоенька! Дай три копейки.
Знаешь? Мало того, что Юра был великий писатель, и мыслитель, и великий человек (я имею в виду его немыслимую нравственную силу и даже его небывалую физическую силу. Его ещё и любили все — каждый, кто с ним имел дело, кроме подлецов, разумеется. И вот, этот человек — всегда был и умер совершенно нищим.
Теперь подойди к Юре Домбровскому, Филька, мой маленький племянник! Подойди и не бойся. Я его знаю — он предложит тебе немедленно напиться по поводу твоего ухода из очень скверной компании, потому что человек никогда не должен кормиться вместе с крысами.
Поздравляю тебя!
Теперь готовься к схватке — лучшее из того, что может ждать мужчину в этой проклятой жизни. То есть, ты прикрой подбородок правой, а левую вперёд. Удачи!
Твой старый двоюродный дядька.
Миша.

P. S.

О твоих родителях я тебе ничего не напишу. Неуместно писать сыну то, что я думаю о его родителях. Но, как бы то ни было — ты гарантия их безопасности, их безопасность обязан отстаивать. И в этом я желаю тебе удачи. Отстоять же их честь никто не в силах, кроме  каждого из них в отдельности и обоих вместе. Станут ли они этим заниматься? Я на это надеюсь от всего сердца.

22 июня
Я сейчас не могу писать в ЖЖ. Но в такой день — ничего не написать невозможно.

http://www.audiopoisk.com/track/mark-bernes/mp3/vragi-sojgli-rodnuu-hatu/ — по этой ссылке можно услышать в исполнении Бернеса песню «Враги сожгли родную хату», а кроме того: «Тёмная ночь», «Журавли», «Любимый город», и ещё что-то — для меня очень дорогое.

Я слушаю, пью родную русскую водку в память о моих дорогих родителях. Они сражались с фашизмом не для того, чтобы какие-то постыдные сопляки дефилировали по Москве со знамёнами, украшенными свастикой. И не для того, чтобы из Второй Мировой Войны сделали разукрашенное пасхальное яйцо.

У Шпицбергена, в Баренцевом, Северном и Норвежском морях английские и наши моряки гибли не для того!

Выпейте водки! Война началась когда-то! И каждый русский. И каждый еврей. Выпейте глоток водки. Двадцать второго июня!

Любовь

Примечание:

Я никогда не пропускаю буквы в словах Бог или Господь, как это сейчас принято у русских евреев. Хотя я и не верю в Бога, однако, по традиции евреям запрещено произносить имя Бога — слово же Бог нарицательное, а не собственное, если уж вовсе не забыть о русской грамматике. Но тогда придётся признать, что сам же я эти слова пишу с заглавной буквы, будто имя собственное, по привычной мне русской традиции, которая тоже ведь ошибочна грамматически. Всё же, мне кажется,  что правильней следовать многовековой грамматической традиции, чем новой и невесть для чего изобретённой.

*
«….и точно это были две перелётные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках».
«И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается».
/А. Чехов «Дама с собачкой»/
В пятницу утром Наоми позвонила и, задыхаясь, сказала:
— Все уезжают на шабат и йом ришон. Вернутся только в шени, в середине дня! А я осталась, потому что придёт мастер настраивать для Йони махшев (компьютер). Но Йони остаться не захотел – с ним его девушка едет. Только бы они глупостей не натворили раньше времени. В Эйлат они едут все. Стефан, они уже уехали. Скорей приезжай. Это наши дни. Наши с тобой. Три дня — наши!
— Слава Богу! – сказал он. — Но я не Стефан, а Степан. Сколько раз я должен это повторить, чтоб ты запомнила?
— Извини. Эти русские имена плохо запоминаются. Почему ты вздыхаешь? Сказал “Бару Хашем”, но… вздыхаешь.

Зло пришло и бесшумно встало за спиной. И он даже будто ощущал прикосновение острия финского клинка к спине:

— Для чего тебе эта распутная марокканка? — проговорил холодный голос Зла. — Ты у неё не единственный. Ничего не знает, ничто ей не интересно — был бы мужчина да вкусная еда — и только собою любуется перед зеркалом. А что она в постели вытворяет — что тут необыкновенного? Все  такие бабы похожи, будто родные сёстры.

— Верно, — ответил голосу Степан. — Но я люблю эту женщину именно такой. Она, как малый ребёнок, который ни разу не смотрел в твои мёртвые глаза. Я смотрел не раз, но, видишь, остался жив. И ты теперь всегда со спины ко мне подходишь, сам глянуть мне в глаза боишься — но я заплатил за это слишком дорого, нелегко ведь бороться с тобой. А Наоми ничего и не знает о тебе, и ты её никогда не обманешь. Она любит много плохого или пустого, но любит и  всё, что красиво. Она добра, ты к ней не посмеешь прикоснуться. Любит сына своего. А этот Йони – очень смелый, славный парень, он герой, в 2006 году в Ливане был ранен и остался в строю. Это она его таким сделала. Своею страстью она его сделала таким. И я всё время думаю о ней. Мне она нужна.
— Она замужем, а у марокканцев это строго. Ты просто пользуешься тем, что муж её совсем не любит, он предпочитает ездить в Тель-Авив и развлекаться там со шлюхами – хлопот меньше. Но ей худо будет, если он о ваших свиданиях узнает. И тебе будет худо. Марокканцы ведь не шутят никогда.
— Смолоду я ещё ни одного мужа не испугался. Раз он её счастливой сделать не может – дай срок. Я сам её счастливой сделаю. Уже сейчас она счастлива со мной.

Зло умолкло, но клинок всё упирался в спину.
— Сказал «Бару Хашем», но вздыхаешь, — повторила женщина.
— Потому что ты говоришь неправду. Это не наши дни. Эти три дня мы украдём. Уже украли. Знаешь? Я не слишком законопослушный гражданин. И в Союзе был таким, и здесь таким остался. Но я воров не люблю. Они слабые. Слабые, как мы с тобой сейчас.
Наоми плакала. Он слышал её всхлипывания по телефону. А когда она плакала, он был на всё готов – лишь бы она улыбнулась. Он уже не чувствовал прикосновения злого клинка к спине и сказал:
—  Но есть выход. Я тебя увезу на Гавайские острова. Я был в Гонолулу. Там очень красиво. Правда мы зашли за ремонтом, работы было много, и в город не было увольнения. Но очень красиво. Очень красивый прибой. Говорят, самый красивый в мире прибой. Слушай. Купим дом на берегу моря. Всю жизнь я мечтаю об океанской яхте. Я назову это судно «Наоми».
Она смеялась. Ей сорок шесть лет. Она готовится стать бабушкой. И счастливо, будто девчонка, смеётся его дурацкой выдумке. Как же не любить её?
— Я иду в гараж. Через сорок минут увидимся. Как дела у Йони?
— Его новую девушку зовут Авива. Очень красивая. Из хорошей семьи. Из очень хорошей семьи, — горячо говорила она. — Её отец работает в секретариате Министерства строительства. Он скоро будет секретарём министра…никак не запомню, кто сейчас министр строительства, но говорят, что это замечательный человек.

— Я бы не сказал. Атиас. Ведь он из ШАСа.

— Все русские не любят харедим.

— Оставим это.

— Детям нужно доучиться. Только после этого они поженятся.
Зло вернулось, и он сказал:
— Правильно. А потом будет свадьба. А потом нужно будет купить им приличный дом. А потом она забеременеет, и тебе придётся нянчить потомство. Кроме того, в ришон, девятое ава — пост.
— А мы забудем обо всём. Пусть Всевышний накажет нас! Я не боюсь. А ты?
— Ведь я в Бога не верю, мне легче — бояться некого.
— — — —

Как только дверь отворилась, он подхватил её на руки и понёс в салон. Так нежно, трепетно и беззащитно было её тело — большое, располневшее, но сильное,  очень смуглое, золотистое и будто атласное, налитое яростной страстью африканской дикарки, что тяжести он совсем не чувствовал. Браслеты звенели. Звон браслетов. Наоми — мелодичный перезвон браслетов. Это была её музыка — музыка сорокашестилетней марокканки, её последняя песня.

Пока они трясущимися руками друг друга раздевали, она говорила что-то бессмысленное, а то выкрикивала непристойности. Потом вдруг сказала:
— Но, Стефан, милый, я без тебя умру. Я жить без тебя не смогу. Дрор и в молодые годы не мог поднять меня на руки, будто ребёнка. И я знаю почему: Он меня так, как ты, не любил. Он думал, что я просто женщина.
— А ты разве не просто женщина, Наоми?
— Когда тебя нет – я просто женщина. И знаешь? Я нехорошая женщина, и не добрая, и не добродетельная.
Он обнимал её, уже нагую. Со страхом, ожиданием и жаждою она вздрагивала от его прикосновений. И хрипло, и отрывисто произносила:
— Сейчас я не просто женщина. Когда ты со мной, во мне столько любви, что я б хотела всего тебя укрыть любовью, как покрывалом, и никогда не открывать этого покрывала – оно светилось бы изнутри, как ночное небо. И это было бы только для нас. Мы бы там жили. Мы бы там умерли одновременно. А, может быть, мы с тобой жили бы всегда под этим покрывалом. Всегда! И время наше для нас никогда бы не кончалось. И пусть бы к нам никто никогда не приходил туда. Пусть никто бы не подглядывал, за нами.
Нет. Глупа она не была. И не была распутна.
………………………..

Я должен извиниться перед тем, кто сейчас читает это. Что происходило потом между ними, я не в состоянии передать, хотя в современной литературе это принято и едва ли не обязательно. У них это было очень долго – ведь их любовь была сильна – но это всё, что я способен по этому поводу сказать. У меня в журнале есть рассказ, где я пытаюсь это сделать. Рассказ этот очень неудачен. Удалять я его не стал, но и ссылки на него не хочу здесь приводить.
…………………………

— Я кофе заварю.
— Я не хочу кофе. А чаю нет?
— Где-то был в пакетиках, но ты такого не любишь. Стефан…. Извини. Степан, можно поехать на Кинерет и совсем недорого снять на несколько дней циммер (домик). У меня знакомый есть, и будет скидка.
— Ну, так вот же – мы вместе. Зачем ехать на Кинерет? Но постоянно прятаться невозможно. И мне это надоело. Что-то нужно решительное придумать. Наоми, ты хочешь быть со мной? Я хочу быть с тобой. С тобой засыпать и с тобой просыпаться.

Он мгновение помолчал и стал говорить, с трудом переводя на иврит давно позабытое:

— Время разбрасывать камни и время собирать камни, время жить и время умирать ….

Наоми же перебила его и очень быстро проговорила заученное с детства:

— Время рождаться и время умирать, время насаждать и время искоренять, время убивать и время лечить, время ломать и время строить, время плакать и время смеяться, время горевать и время плясать, время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время избегать объятий, время приобретать и время терять, время хранить и время выбрасывать, время рвать и время сшивать, время молчать и время говорить, время любить и время ненавидеть, время войне и время миру.

Так быстро, что только некоторые фразы он мог понять. Но её надежду и порыв он понял.

— Аваль! — выкрикнула она со слезами. — Но! Но только с тобой. Без тебя я так не хочу!

— Я много работаю, и тебе не придётся работать. Давай жить вместе. Не так богато, как сейчас ты живёшь, но и бедны мы не будем. Давай поженимся.
— У меня ребёнок. Единственный, на беду мою, сын мой. Ты хочешь, чтоб я бросила его?
— Какой ребёнок? Он взрослый человек, женится и не будет с тобой жить.
— Мой любимый, я не могу говорить об этом и даже думать. Скоро внук родится у меня.
— Давай забудем друг о друге. Ты можешь?
— Нет.
— И я не могу.
— У нас три дня.
— Один уже заканчивается.
— Зато скоро начнётся наша ночь!
— Наоми!

Она встала лёгким движением сильной и гибкой спины и стояла передним. Мгновение он видел её обнажённой, и показалась она ему такой прекрасной, такой соблазнительной своею дикой, тяжкой, грозной, непреодолимой красотой — будто бронзовая статуя древней Афродиты. Она накинула халат.
— А пока мы могли бы вместе пройтись, полюбоваться синими горами – там, где Иордания. Ты всегда это любил — такие прогулки. Скоро уже первая звезда. Шабат. Я ещё успею зажечь свечи. Можно?

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Потому что ты мой господин.

Она поставила на стол тяжёлый, вероятно, литого золота подсвечник для двух свечей.

— Установи свечи, мой господин, чтобы я могла зажечь их.

— Что ты? Ведь только муж это делает в доме.

— Я сама выбрала тебя в мужья, а ты меня не отверг.

— Но у евреев так не делают.

— Тогда пусть меня убьёт громом. Я больше ничего не боюсь. И никогда ничего не испугаюсь. Стефан! Может быть, я буду горевать. Но ничего больше не испугаюсь никогда.

И он осторожно установил две свечи, а она их зажгла и закрыла лицо узкими смуглыми ладонями:

— Благословен ты Господь, Бог наш, Владыка вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам зажигать свечи Субботы!

Они молчали. Потом она прошептала:

— А смиловался бы надо мной Бог и дал бы мне ребёнка от тебя — тогда б я третью свечу стала зажигать в шабат.

— Ты, между прочим, не забудь, что теперь тебе и курить нельзя до понедельника, — сказал голос Зла за спиной. — Не видишь разве, что она с ума сходит? Но ты не беспокойся. Это у неё от постоянного безделья и распутства.

Но Наоми не слышала голоса Зла и сказала:

— Ты хочешь немного пройтись? Жаль, что отсюда закатов не видно, а ты любишь закаты Солнца.
— Можно и на закат полюбоваться, но далеко идти — дома загораживают тут на Западе горизонт. Солнце, видишь ли, почему-то с Востока всегда восходит, а заходит на Западе. Чёрт знает, кто придумал это.
— Не говори так.
— Что случилось? Ты боишься, что нас громом убьёт?
— Нет, конечно. Но ведь мы евреи. Нам лучше так не говорить.
— Но я и восходы люблю. Любил. А больше не люблю. Я ничего больше не люблю. И никого, — Зло стояло за спиной.
— Но ты меня только что… любил, — она смущённо, будто юная девушка, улыбнулась. — Ты очень сильно меня сейчас любил.

Зло стояло за спиной, и Степан сказал:
— Ты это любовью называешь?
— Разве такой секс это не любовь?
— Нет. Это не любовь. Я тебе потом объясню, почему это не любовь. А что такое любовь – этого ещё никто не объяснил… никому. Я никуда не пойду, а если ты не возражаешь, схожу за водкой. Мне нужно прийти в себя.
— Ох, прости, милый, я совсем забыла. Я купила замечательный коньяк для тебя. Только не спрашивай, сколько стоит. Сейчас я принесу, и мы вместе выпьем. Ведь это у нас шабат не настоящий — это я сама так придумала. Мы выпьем, ты будешь курить. И я курю иногда. И тоже буду курить. Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая?

— Нет Наоми. Нет. Я так не думаю! — но стальной клинок Зла упирался в спину.
В салоне она звенела посудой, а он смотрел в стену. Что толку в стену смотреть? Никто оттуда тебе не явится, пока до белой горячки не допьёшься. Наконец, она вошла в салон с подносом, где были сладости, хрустальные рюмки и пузатая бутылка коньяку.
— Courvoisir. Мне объяснили, что такой коньяк пил всегда Наполеон. Ведь ты так любишь этого Наполеона….
— Он давно умер. Да его и не было никогда.
— Как?
— Его придумал Тьер или, может быть, Коленкур, или Тарле.
— Стефан, расскажи мне об этих людях.
— Жулики.
— Французы?
— Что тебе до них? Тьер и Коленкур – французы. А Тарле — еврей. Ну, я ещё раз попробую: Послушай, не зови ты меня Стефаном. Я — Степан. Если уж правильно по-русски — я ведь не мальчик — так Степан Иосифович Бурович. Но я еврей, как и ты – мама моя еврейка. Её звали Елена Абрамовна Бурович, в девичестве Шимонович. Так вот, завтра у меня праздник. День Военно-морского флота СССР. Проклятый этот советский флот, но я был старшиной первой статьи.

— Что это?

— Вроде старшего сержанта.
— Пригласим гостей.
— Сюда?
— В ресторан.

Он вздохнул.
— Хорошо. А пока одевайся, и выйдем на улицу. Может быть, посидим в кафе, послушаем музыку. Здесь есть некошерное кафе, где всегда латиноамериканская музыка. Да ты не грусти. Тебе грустно? Ты права: Давай в эти наши дни и ночи думать только о хорошем.
— О чём хорошем? Что хорошего?
— Наша любовь.
— Сейчас я оденусь для кафе. У меня есть пончо. Я похожа на латинос?
— В пончо невозможно будет тебя от латинос отличить. Настоящая латинос. Мы будем думать и что-нибудь придумаем.

Пока шли они, не торопясь, улочкой, ведущей к некошерному кафе, и уже слышалось издалека: «Бесаме! Бесаме мучо!»- небо стало чёрно-бархатным, но таинственно светилось в бездонной глубине и было полно бесчисленных звёзд. Наступило время строгого поста.

Степан глянул в небо. На Севере Большой Ковш был на горизонте, а Полярную и вовсе он с трудом нашёл. Как далеко, чёрт возьми! Калининград, Мурманск! Но в светящейся бездонной небесной глубине чёрного неба кто-то сурово хмурился — они совершали большой грех.

— Ты боишься, Наоми? Не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

— С тобой никого не боюсь, — она протянула руку и крепко стиснула его плечо. — Совсем не страшно. Клянусь!

Вчера исполнилось семьдесят лет со дня гибели Я. Корчака.

Как-то не часто стали вспоминать, что он был евреем, в качестве гостя присутствовал на Втором Сионистском Конгрессе, был польским представителем в Еврейском Агентстве. В 37 году он писал:

«Приблизительно в мае еду в Эрец-Исраэль. А там поеду, куда прикажут. Там никто не плюнет в лицо никому только за то, что он еврей».

Вот, что он написал незадолго до смерти:
«Всегда там, где остаются синяки и шишки. Ещё был сопливым мальчишкой, как уже первый бунт, первые выстрелы. И ночи бессонные, и тюрьмы столько, что любому юнцу было бы достаточно, чтобы поуняться. А потом война. Пришлось её искать далеко за Уралом. Водку, разумеется пил, и жизнь свою, а не скомканный банкнот на карту ставил. Только вот на девчонок времени не было. Папирос искурил без счёта. И нет во мне не единого здорового местечка. Но живу. Да ещё как живу!». Вот что это значит — быть настоящим евреем.

Януш Корчак жив сегодня, как семьдесят лет тому назад. Он никогда не уйдёт туда, откуда никто не возвращается!

Живёт он на планете. В Израиле жить ему было не суждено. А здесь его сильно не хватает именно в эти дни.

Когда вырастет мальчик

Мальчик был очень маленький – даже для своих пяти лет он был очень маленький и худенький. И часто слышал, как кто-то из взрослых женщин с нехорошей улыбкой говорил маме – всегда вполголоса: “Нет, ты признайся, Эллочка, в кого это он пошёл, такой маленький и худенький?”. Мама на это иногда сердито хмурилась, а иногда, опустив ресницы, загадочно и грустно улыбалась. А один раз мальчик услышал, как папа сказал маме:
— Если он сюда приедет – я его убью. Ты это учти, и он пусть учтёт – пусть сидит у себя в Киеве и не напоминает мне о своём существовании. А то я ведь могу и сам его навестить.
— Не думаю, что он испугается тебя, — сказала мама. – Никого он не боится, и тебя не испугается.
— Посмотрим!
— Хорошо. Хватит болтать всякую чепуху. Ничего не было. Могло быть, если б он захотел. Но он не захотел, потому что он не подлец, — сказала мама и заплакала. – Он не подлец. Я не хочу думать, будто он подлец. Все подлецы – трусы, а он никого и ничего на свете не боится. Поэтому и не было ничего. А если и было – так я об этом хочу забыть. И уже забыла.
Она плакала, потом перестала плакать и подошла к зеркалу.
— Я не знаю, почему я так хотела, чтобы это случилось у меня с ним. Может быть, потому что он ничего не боится? Не знаю, потому что я тогда любила тебя, и Владик – твой сын, а не его. И успокойся.
— А теперь меня не любишь?
— Не знаю. Ничего я не знаю. Может быть, и люблю тебя. Только не так сильно, как раньше. Всё проходит, и престань трепать мне нервы. Чего ты боишься?
— Тебя потерять боюсь. Всё проходит? Какой-то дурак сказал, а все повторяют. Ничего никогда не проходит.
— Сам ты дурак. Это сказал Соломон.
И они засмеялись. И ушли в свою спальню. И дверь заперли на ключ. И мальчик знал уже, что они там иногда делают. И даже он уже знал, что это такое. Один раз мальчик играл на пустыре за домом, где они жили. И туда пришла одна чужая женщина. Она сначала его не заметила и стала пристёгивать отстегнувшийся чёрный ажурный чулок. От того, что он увидел, мальчику показалось, что сейчас он умрёт. Он сел на камень. Умирать ему не хотелось, а хотелось смотреть. И он смотрел изо всех сил. Женщина заметила его, улыбнулась и сказала на иврите:
— Такой маленький, такой худенький, и уже…. Ты поскорее вырастай. Вырастай поскорее – все женщины будут тебя хотеть.
Мальчик шёпотом спросил:
— Чего они будут хотеть от меня?
Эта женщина подошла и приложила нежную горячую ладонь к его щеке. И тоже шёпотом сказала:
— Чтоб ты их любил, они будут хотеть. И ты многих женщин будешь любить. Очень многих. Ты будешь настоящим мужчиной. Ты и сейчас уже настоящий мужчина. Только ещё очень маленький. Жаль, милый, что я тогда старухой стану. Не меня ты будешь любить.
— А, может быть, геверет, ты ещё не станешь старухой? Я уже скоро вырасту.
— Тогда я постараюсь не стать старухой. И мы увидимся.
— Где мы увидимся, геверет?
— Где не знаю, но увидимся. Только, если я уже стану старухой, ты не узнаешь меня.
— Ты не станешь старухой никогда! – закричал мальчик.
Эта женщина перестала улыбаться, и очень серьёзно, и очень грустно спросила:
— Я никогда не стану старухой? Никогда? Это правда? Ты знаешь?
— Правда! Знаю!
Эта чужая женщина махнула ему ладонью и ушла. Теперь мальчик ждал, когда он, наконец, вырастет. Прошёл год, или два года прошло. Один раз мама сказала папе:
— Ты только посмотри, как быстро он растёт! Он на тебя похож. Когда он вырастет – это будет вылитый ты. Посмотри!
Папа присел накорточки и посмотрел мальчику в лицо и в глаза.
— А ведь и правда.
— Ну!
— Что?
— Не вспоминай!
Папа встал, подошёл к маме и взял её лицо в свои огромные ладони.
— Не буду вспоминать.
— Никогда?
— Никогда!

Мише Фурману в ответ на его комментарий к предыдущей моей записи
Был обман в августе 91 года!
Твой брат в 2011 году, накануне выхода книги «Избранное» сказал в интервью — вероятно, это одно из последних его интервью и последняя книга — что не в 91-м, а ещё в 90-м году он ощущал, как надвигается авторитарная диктатура, которая быстро сменит демократию. И слово «демократия» он взял в кавычки. Он оказался прав. http://dmitriyfurman.ru/?page_id=3613

В архивах КГБ были документы, из которых выяснилось бы, что лидеры Перестройки это не что иное, как второй эшелон номенклатуры, который с помощью простейшей подмены фактов, понятий и акцентов будет стремиться номенклатурную диктатуру реанимировать. То есть, нас у Белого Дома обманывали.

Когда в середине 90-х (точнее не помню) в Литературном музее был вечер — годовщина выхода «Архипелага», там собрались бывшие узники лагерей и диссиденты. И туда пришёл Явлинский. И он сказал, что надеется на поддержку ветеранов борьбы с большевизмом. В зале сидели седые, совершенно уже измотанные старики, и Серго Ломинадзе крикнул: «Вы нас оттеснили, и мы не знаем, кто вы, как же мы вас поддержим?»

Вот, и этот полковник 22 августа 91 года ощущал это, и я тоже. Не понимали мы толком, но было интуитивное ощущение коварного обмана. Дмитрий Фурман скорее не ощущал, а ясно это видел уже тогда. В девяностые годы разные люди по-разному видели обман. К концу девяностых обмана не видели только очень наивные люди.

http://beglyi.livejournal.com/289857.html#cutid1

Миша, я уверен в том, что при столкновении честного человека и обманщика, обманщик всегда одержит победу, если только честный человек не станет действовать решительно, с оружием в руках. Оружием можно и угрожать, поскольку ни один обманщик не захочет своей жизнью рискнуть в этом столкновении.

Об израильских делах.

Вчера было сообщение: оппозиционный иранский аятолла заявил, что Иран получит очень сильный ответный удар, и что ядерое оружие Ирану не нужно. В Куме тут же сожгли его резиденцию. Сегодня я что-то никак не найду этого сообщения. Но http://www.newsru.co.il/mideast/22aug2012/iaea8002.html

Они бояться нас. Кто боится — тот уже проиграл.

«…вот так стрелять неизвестно в кого — или известно: в кого-то, кто тебя дразнит…»

Но я тебе клянусь, что здесь, в Израиле, если нас кто-то дразнит, так это наши же «левые». Около четырёхсот профессоров из всех израильских университетов, наших деятелей культуы и т. д. подписали протест против присвоения колледжа в городе Ариеле (это на наших Территориях — наших по всем законам человеческим, божеским и по неумолимым законам логики и справедливости) университетского статуса. В ответ сто кадровых офицеров ЦАХАЛа — все они командиры рот или батальонов — обратились к Нетаниягу с открытым письмом. Они поставили его в известность о своей решимости выполнить любой приказ Правительства и Генштаба.

Элиот Адамс, работавший во внешнеполитическом ведомстве США при Рейгане и Буше, заявил: «…израильское руководство теряет терпение и может начать действовать в течение нескольких недель или месяцев».

Между тем, в Тель-Авиве арабские подростки изнасиловали еврейскую девушку. Она пожаловалась своим друзьям.Тогда еврейские ребята напали на арабского мальчишку и сильно избили его. Что тут необыкновенного, особенно, когда речь идёт о подростках? Сейчас и девушку эту уже арестовали и станут её обрабатывать в СИЗО. А около десяти еврейских мальчишек сядут в тюрьму и надолго.
Кто же, в конце концов, провоцирует войну? И кто, несомненно, будет разбит и в очередной раз станет жаловаться на жестокость победителя? И кого в очередной раз вынудят извиняться за свою победу и униженно просить побеждённого о мире в замен на немыслимые, ничем не оправданные уступки?

Я только надеюсь, что в этот раз всё с головы будет поставлено на ноги. Побеждённый будет просить мира. И побеждённый будет идти на уступки, ради мира.

О Пушкине. Гений и толпа.

К вопросу о том, кем бы был Пушкин, если бы его не травили
Нет, Надежда! Относительно Пушкина ты ошибаешься.

Алексадр Сергеевич Пушкин в лицее был очень заметным мальчиком — его заметили Державин, Карамзин и Жуковский. Но он был мальчиком — очень трудным. Очень, очень трудным. Его окружали мальчики, которым предстояло войти в Историю в качестве людей из его окружения, и каждый из этих мальчиков это — не знал конечно — но мог предчувствовать. А Карамзин и Жуковский уже тогда определённо знали, что в Историю войдут в качестве его предшествеников. Очень было трудно с ним. Ничему он у своих прешественников не учился, потому что не хотел у них учиться ничему. Нечему было Пушкину научиться у Державина, Карамзина и Жуковского.

Красавица-жена, которую он безумно любил, и, отстаивая честь которой погиб, как-то вышивала что-то, а Пушкин читал стихи Баратынскому.

— Мы не мешаем вашим занятиям, мадам? — сказал возмущённый Баратынский.

— Читайте, читайте. Вы мне не мешаете, — безмятежно ответила она.

Человек, который убил его, о нём совсем ничего не знал. Покровитель этого человека знал о Пушкине только то, что это возомнивший себя аристократом, разорившися русский дворянчик.

Вот, по этой ссылке учёный труд Чезаре Ламброзо «Гениальность и помешательство». Я, упаси Бог, не рекомендую книгу эту читать. Достаточно просмотреть оглавление, для того чтобы убедиться в том, что бедняга-автор был совершенно нормален психически, но гением не был и не мог быть даже и во сне: http://lib.ru/DPEOPLE/LOMBROZO/genialn.txt

А вот как можно представить себе Пушкина, вот кто он был: это картина армянского художника начала XX века Тадевосяна «Гений и толпа»

Так его травили. В конце концов, так его затравили.

Фильм
Сын Исака Давыдовича Манирного, Матвей Исакович, уехал из Львова в США ещё в семьдесят восьмом году – ему было тогда двадцать четыре года. Повезло ему. Мотьке всегда везло. И визы ждать пришлось всего год с небольшим.

— Такой балбес в Америке не нужен никому. Точно, как ты здесь никому не нужен, кроме родителей…, – сказал ему отец. – Что ты там делать будешь?

— Не знаю, – упрямо улыбаясь – сказал Мотька. – Ничего, наверное, не буду делать. Там можно жить на велфер.

Что такое велфер, тогда не знали они оба. Ицхак Манирный во Львовском Университете был деканом факультета прикладной экономики, читал курс лекций “Сравнительная экономика США и Западной Европы”, а что такое велфер – не на бумаге, а на практике – понятия не имел, не поинтересовался как-то. Тем более, не знал этого его непутёвый сын. Ничего удивительного, впрочем.

— А ты и здесь ничего не делаешь. Здесь твой велфер – это моя докторская ставка. Так какая разница?

— Разница очень большая. Здесь Союз, а там Америка.

Лучше бы женился на этой…как её?

— У неё кривые ноги, – сказал Мотька. – Батя, не глуми ты мне мозги. Зачем я на этой дуре жениться стану? А там я…. Я по-английски шпрехаю на раз.

— А там, мил человек, этим никого не удивишь. Ты таскаешься в Москву, там наблатыкался с фарцовщиками и думаешь, что это английский язык. Но здесь-то, по крайней мере, мы с матерью тебя кое-как обеспечиваем. Подумай!

— Сыночку, хочешь hринки? – сказала Роза Марковна.

Потом она что-то сказала мужу на идише, чтобы ребёнку было непонятно. Но оба они плохо помнили идиш и быстро замолчали.

— Ну вот, заговорили по-еврейски. Сделай, мама, гренки. А что будет на обед? Только борща я не хочу.

— Мать, говорит, что ты никуда не поедешь. Пугаешь просто. Дурак ты. Подывитыся, люды добры – борщу вин нэ хочэ. В Америке тебя кормить никто не будет.

Не прошло, однако, и года с момента прибытия Матвея Манирного в Америку, как он женился на Джулии Янг, популярной голливудской кинозвезде. Вот, как это случилось.

Мотька сполгода в Нью Йорке пьянствовал и безобразничал на деньги, которые привёз с собой, а потом просто украл у одной проститутки пятьсот долларов, купил сертификат, прошёл обучение и устроился спасателем на пляж Кони Айленд. Ему всегда всё легко удавалось. Однажды позвонил старший группы и велел ему явиться в Администрацию.

— Что случилось?

— Моти, на тебя жалоба. Толстуха, которую ты выловил вчера, заявила, что у тебя к ней были сексуальные домогательства. Тебя уволят, если это подтвердится. А она уже подаёт в суд. Говорил я тебе, осторожней с этими сумасшедшими дамами на пляже.

— О! Размечталась. В ней весу полтора центнера – у меня чуть пупок не развязался, тащить её. И тому же я старух не люблю, особенно таких жирных. Вот свинья! И что теперь мне делать, Боб?

— А! Испугался? Я пошутил. Иди, переодевайся и поезжай в офис. Там для тебя хорошая новость. Везёт же дуракам.

В Нью-Йоркском офисе Department of Parks and Recreation его принял – не директор, конечно – но всё же какой-то очень значительный начальник. И он спросил Мотьку, вставая из-за стола:

— Вы Матфей Манирный, сэр? Присаживайтесь. Работаете недавно, но вас характеризуют с самой лучшей стороны. Вы отличный спасатель сэр. Нам всем будет очень не хватать вас. Но вы приглашены в Голливуд. Вы теперь будете киноактёром. Кинозвездой. Кофе? Я вам признаюсь, что у себя в кабинете, вопреки закону, я позволяю себе курить. Себе самому, а так же тем своим коллегам, которым особенно доверяю, сэр. И вы можете курить. Сигару? Был телефонный звонок, и я лично имел честь говорить с госпожой Джулией Янг. Великолепная актриса. В прошлом году она получила премию Оскар за лучшую женскую роль. А сейчас она снимает фильм сама – в качестве режиссёра. Это её дебют.

— Простите, сэр. А как она узнала обо мне? Ведь такие важные люди не купаются на этом пляже.

— Они запросили видео – всех ведь вас во время дежурства снимают на видео – это требование полиции. Полиция выдала разрешение. И вы им подошли.

Наконец, они оба рассмеялись.

— Ладно, парень! Официальная часть нашей встречи, я думаю, закончена. Поздравляю. Давай-ка выпьем по глотку за твою удачу, и мне пора работать. Если не повезёт – приходи обратно. Такие ребята всегда нужны. Только с женщинами поосторожней.

— Если с женщинами поосторожней, босс, так и в Голливуд никогда не попадёшь.

— Послушай старика, сынок. Именно в Голливуде и будь осторожней с женщинами. Там они опасней, чем на пляже.

Моти вышел на улицу и позвонил по телефону:

— Здравствуйте. Это Матвей Манирный.

— Простите, куда вы позвонили?

— Я не знаю, мисс. Меня просили позвонить по этому номеру. Сказали, что со мной хочет увидеться Джулия Янг.

— А! Вы спасатель? Джулия приедет через полчаса. Приезжайте и вы. Запишите адрес.

Через час Матвей сидел в какой-то большой комнате. Он сидел в кресле со стаканом виски, а вокруг него ходили, пробегали, стояли и говорили что-то какие-то люди – молодые и старые, одетые, будто на торжественный приём, или наоборот, будто на дружескую вечеринку, или на пикник, или даже так, будто их только вытащили из постели, а некоторые и вовсе были полуодеты, особенно молодые девушки. И он ничего не понимал.

Потом пришла светлошоколадная мулатка в застиранных джинсах и майке. Он сразу узнал её – это Джулия Янг. Она захлопала в ладони:

— Тише, ребята, тише! Тот, кто со мной работает, на меня не обижается никогда. Верно? Так договаривались? Поэтому сейчас все, кто имеет отношение к делу…. Для начала мы все немного выпьем.

В руке у неё, будто по волшебству, оказался стакан. И она выпила глоток виски. Кто-то выпил, а кто-то не стал пить.

— А теперь, кто в курсе дела, тот остаётся, а кто не в курсе – убирается куда-нибудь. Так. Рассаживайтесь за стол. У всех есть текст сценария? Фильм “Спасатель” – название рабочее, это пока условно. Сценарий мой, режиссёр тоже я. Главную роль играю тоже я. И плачу за всё тоже я. Где этот итальянец? – она оглянулась. – Чёрт возьми! Вызвали итальянца?

— Какого итальянца, Джули?

— Итальянца с пляжа Кони Айленд.

— Спасателя? Парень, что ты там сел? Иди сюда.

Моти поднялся и подошёл к столу, за который все, кого не выгнали, уселись. Джулия посмотрела на него.

— Стоп. Но ты вовсе не итальянец. Уж очень мутная была видеозапись, и я решила, что ты итальянец. А ты еврей. Это меняет дело.

— Тебе евреи не нравятся? – сердито спросил Моти.

— Ничего подобного. Пол Ганер – знаешь его?

— Что-то слышал.

— Мой продюсер. И мой бой-френд. Вот, он сидит напротив.

Моти увидел спортивного крепыша в строгом сером костюме. Человек этот был немолод и совсем сед.

— Такой мачо, что твоим пляжным девкам и во сне не снилось. А настоящая его фамилия Ганович. Он еврей. И он мне очень нравится – как продюсер и как мужчина. Но я его на эту роль не приглашаю.

— Ну, и чёрт с тобой, – сказал Моти и поставил на стол недопитый стакан. – Чёрт с тобой и с твоим Гановичем. Могу идти? Я потерял рабочий день, мэм. А мой рабочий день стоит недёшево.

Засмеялись.

— Ты много зарабатываешь?

— В день иногда выходит до ста пятидесяти баксов, – с гордостью сказал Моти.

— Замечательно. А когда съёмки фильма закончатся, я буду должна тебе не меньше двухсот тысяч.

— Как долго идут съёмки фильма, мэм?

— Месяц. Полтора. Или, может быть, два месяца. Но не дольше.

— Мне бы подошло, но когда ты евреев не любишь….

— Но я же сказала про Пола.

— Я не твой бой-френд.

— А об этом мы с тобой поговорим как-нибудь наедине, а сейчас – о деле. Я кое-что изменю в сценарии. Это даже лучше, что ты еврей, а не итальянец. Ты плохо по-английски говоришь. И это хорошо. Откуда ты?

— Из Львова.

— Откуда?

— С Западной Украины.

— Оказывается, Украина есть Западная и Восточная?

— Никакой Восточной Украины нет. Только Западная.

Джулия Янг ослепительно улыбнулась.

— Договор подпишем с тобой сегодня. Завтра утром улетаем в Лос-Анджелес. И поговорим наедине. Поговорим, а потом ты мне напомни об Украине. Я расспросить тебя хочу. Ведь ты будешь играть эмигранта. Идёт?

Идёт! – закричал Моти.

Пол Ганер постучал по столу шариковой ручкой.

— Кто тут твой бой-френд – об этом сначала с пареньком я поговорю наедине, а если хочешь, в твоём присутствии, – он тоже ослепительно улыбнулся. — А уж потом, Джули, дойдёт очередь и до тебя. Но я пока надеялся, что мне дадут возможность кое-что сказать о сценарии. Это твой дебют. Эмигранты – итальянские, украинские – всем давно надоели. Это я тебе как израильский эмигрант говорю. Я не знаю, где ты будешь такой фильм продавать. И кому. Нужно всё переписать. Это мелодрама. А нужно что-то очень жёсткое – конъюнктура такова.

— Ну, конечно. Про войну в Индокитае. А это никому не надоело?

— Да. Я думаю, что Джулия права. Люди устали от непрерывного насилия. И мелодраму будут смотреть, – сказала какая-то немолодая дама в очках. – Это как раз то самое, чего зритель ждёт, и чего ему не дают. Мы вернёмся к Феллини, к неореализму. «Ночи Кабирии” – вот, что сейчас хотят смотреть. В конце концов, там тоже присутствует насилие – но это не дурацкие драки, и без оглушительной стрельбы и взрывов.

Все заговорили разом. И спорили очень долго. Моти листал какие-то журналы и стал уже зевать.

— Спасатель! Ты не заснул ещё? – окликнул его Ганер. – Слушай, парень. Здесь мы не можем пробы снимать. Но я сейчас тебя проверю очень просто. Ребята, пойдёмте в бассейн. На этом же этаже. Сейчас там никого нет, и я договорился с администратором.

Все гурьбой пришли в бассейн.

— Сейчас будем купаться. Можно тебя называть Мат? Матфей очень длинно и, к тому же, пахнет христианством – а мы же с тобой евреи.

— Нельзя меня так называть. По-русски это нехорошее слово.

— А если мы будем звать тебя Мэт? О! Мэт Маниро. Великолепный псевдоним, — сказала Джулия.

— Мэт? Ну… это ещё ничего.

— Давай разденемся, Мэт, – весело сказал Пол Ганер. – И ты меня сейчас попробуешь утопить в этом бассейне. По сценарию так: Один подлый человек шантажирует девушку. Её Джулия будет играть. А в неё влюбился простой парень, спасатель на пляже – вроде тебя. И он подлеца в море топит. Но сначала он к нему подплывает и говорит: “С вами всё в порядке, сэр?”. Запомнил? Я тебе что-то отвечу, и начинай меня топить. Только так, чтоб с берега это было незаметно. Пусть они думают, что ты меня хотел спасти, но тебе не удалось.

— Запомнил. С вами всё в порядке, сэр?

— Прыгаем в воду. И начинаем. Только учти, что я родился в городе Нетании, у самого моря. А служил в спецподразделении Генштаба ЦАХАЛа. Теперь-то меня это не касается. Я уехал. Но учили нас неплохо. И была неплохая практика.

— А к чему это ты говоришь?

— Ты в армии служил?

— Нет. Меня отец…. Отмазал, отмазал…. Как это по-английски? А! Отец деньги заплатил, и я не служил в армии.

— Очень мило. Ты только не стесняйся. Топи меня по-настоящему. Меня трудно утопить.

— Но, сэр, я килограмм на десять вас тяжелее, и вы моему отцу ровесник. Вы не захлебнётесь?

— Пол, осторожней с этим мальчиком, — с коварной улыбкой сказала Джулия. – Как бы тебе и впрямь не захлебнуться.

— Не беспокойся.

В воде Моти подплыл к Полу Ганеру и сказал:

— С вами всё в порядке, сэр?

— Я что-то нехорошо себя почувствовал. Сердце. Помогите мне, пожалуйста, – ответил ему Пол.

Тогда Моти большим пальцем правой руки слегка ткнул его в солнечное сплетение, а на поверхности заметить это было невозможно. Пол окунулся в воду. Моти нырнул, взял его за волосы и немного подержал так под водой, а потом вытащил из-под воды — тоже за волосы.

— Великолепно! – сказала Джулия. – И реплику подал очень выразительно и верно.

— А ещё бы две секунды, и вы б сейчас мне делали искусственное дыхание, – сказал Пол Ганер. – А где ты так драться научился? Ударил меня точно, будто спецназовец.

— Во дворе. В школе. На танцах. У нас во Львове евреев очень не любят. Пришлось научиться.

— Мне показалось, джентльмены, что возникшие между вами небольшие разногласия исчерпаны, – сказала Джулия.

Пол вздохнул и попросил виски. Ему принесли. Он выпил и сказал:

— И мне так показалось. Под водой многое проясняется, как ни странно. И, раз уж я проиграл, я буду возиться с этим твоим фильмом. Попробую как-то его куда-то пристроить. Денег не жаль. А жаль времени. Тут наша высокоучёная Марта Грейс упомянула неореализм, Феллини и даже “Ночи Кабирии”. Я тебе напомню, моя дорогая, что сейчас не середина двадцатого века, ты не Феллини и не Мазина, а ты их, кажется, собираешься сыграть одновременно почти уже в конце двадцатого. Многое изменилось с тех пор, как снимали «Ночи Кабирии» Посмотрим, что получится у тебя.

— Ну, я попробую. Мы с Мэтом попробуем. Попробуем Мэт?

— Я готов попробовать, мэм.

— Зови меня Джули.

— Джули.

Они смотрели в глаза друг другу.

— Джули, ты хоть понимаешь, что нью-йоркская проститутка пуэрториканского происхождения в конце семидесятых и римская проститутка в пятидесятых — это не одно и то же?

— Послушай, Пол! – медленно проговорила Джулия Янг. – Тебе ли не знать, что мне обо всём этом известно больше, чем кому бы то ни было здесь, в нашей весёлой компании? И вот, я сыграю пуэрториканскую шлюху. Конечно, я не Джульетта Мазина, хотя родители и назвали нас одинаково – сначала ведь её звали Джулией. Зато она не была шлюхой в жизни, а училась в Университете. А я была шлюхой – знаю, что это такое, быть шлюхой. Пусть великий Феллини простит мне, но я его немного поправлю. Потому что, хотя многие меня и обманывали – это правда – но найдётся в этом фильме роль для человека, который меня не предаст.

— Что ж. Я очень надеюсь. ~Галевай!

— Что это?

Пол Ганер и Мэт Маниро нестройным дуэтом ответили ей:

— Это на идише: Дай то Бог!

Спустя несколько суток Матвей Манирный проснулся ночью в огромной спальне и, открыв глаза, увидел высоко над собою позолоченную мерцающую в слабом свете ночника лепнину потолка. Рядом с ним тихо спала Джулия Янг. Едва шуршал кондиционер. Моти лежал неподвижно, глядел и думал. Вдруг он взял Джули за плечо и осторожно двинул рукой. Огромные чёрные глаза распахнулись со взмахом мохнатых ресниц.

— Что ты, милый?

— Джули, ты знаешь, как я стал спасателем? Слушай, я тебе расскажу. Все деньги, что мне родители дали с собой, я промотал в Нью Йорке. И для того, чтобы купить сертификат на курсы спасателей, я украл пятьсот долларов у одной проститутки. Что теперь делать?

— А теперь ты об этом вспомнил, – она села и накинула халат. – Где сигареты?

Джулия закурила и долго молчала.

— Никогда раньше не вспоминал об этом?

— Нет. Я всё время об этом думал. И я хотел ей вернуть. Но она мексиканка. У неё не было документов, и полиция вскорости её задержала. Вернее всего, она сейчас в тюрьме, или её депортировали в Мексику. Плохо, что я не знаю, как звать её. Они ведь никогда клиентам настоящего имени не называют. И её я уже никогда не найду.

— Ты можешь пойти в церковь….

— Я еврей.

— Пойди в синагогу.

— Что толку, когда я не верю в Бога?

Джулия приложила прохладную ладонь к его щеке.

— У одной проститутки ты украл деньги. А другой отдал гораздо больше.

— Разве ты проститутка?

— Я была проституткой. Очень долго. А сейчас больше не хочу. Я хочу выйти замуж за тебя. Возьмёшь в жёны пуэрториканскую шлюху?

— Да! – крикнул Моти.

— Ты мне дал много. Очень много. Не знаю, почему именно ты, мальчик. Но именно ты меня освободил. И теперь я больше не шлюха, а живая женщина. Увидишь, когда фильм будет готов. Мы с тобой вместе это увидим. Наш фильм ведь называется “Спасатель”.

Как-то я зашёл в кафе Гиллель на улице Яффо и с чашкой кофе афух сел за столик на воздухе, чтоб можно было курить. Из-за столика за спиной кто-то окликнул меня по-русски:
— Э, братишка!
Так ударило давнее это слово “братишка”, казалось, канувшее в незабвенное прошлое, что сердце едва не разорвалось, и я обернулся. Неприметный человек, приблизительно, мне ровесник. Но мгновенно я узнал его и дрогнувшим голосом откликнулся:
— Здорово, братишка, родной! Ты откуда нарисовался-то?
— С Сахалина. Корсаковская база.
— А я калининградский. База экспедиционного флота. В Гаване базировались.
— “Дружба”? Так я же с вашими у Кергелена ловил.
— Это потом уж вас пригнали, — счастливо заговорил я, садясь за его столик. — А вот, руку мне попортило в самом первом, ещё поисковом рейсе туда.
— На головорубке? И без кожуха. Что ж ты руку туда сунул?
— Да ты что? Если б руку сунул, всю кисть бы срезало, как бритвой. Просто штормило, не удержался, и меня кинуло под крен – чуть только диском тронуло палец. И, видишь? С тех пор правая у меня в кулак не собирается. Это как бы не в шестьдесят шестом году ещё было. Французы даже запаниковали: “Сообщите цель вашего прибытия во французские территориальные воды”. Боялись нас!
Оба мы с запоздалой гордостью рассмеялись.
— Что боялись – то боялись! А рука в кулак не собирается – так не расстраивайся. Поздно. Здесь это даже лучше – драться-то всё равно нельзя. И не очухаешься, как устроят в Миграш а-Русим. Такая уж страна. Давно ты здесь?
— С двухтысячного.
— А я аж с девяностого. Ну? Что задумался? Всего не передумаешь. Выпить надо!
Выпили мы с моим братишкой за встречу. Закурили и некоторое время молчали, с грустью вглядываясь в постаревшие, но знакомые – не чертами, а выражением – лица. Советские моряки. Тридцать первая северная широта. Да. Занесло, такую мать! А вторая стопка всегда “За тех, кто в море и кто на вахте”. И ещё мы выпили по третьей стопке – помянули тех, кто в море ушёл однажды и никогда уж не вернётся.
— Прощайте, братцы, не поминайте лихом!
А потом он с досадой сказал:
— А всё ж нас боялись. Боялись, чёрт возьми!
— Кто боялся нас, братишка?
— Да какая там разница – кто? Все нас боялись. А теперь….
— Что теперь?
— Ещё по одной?
— Ну, зови её, а то я на иврите….
— Учи, учи иврит. Учи! Волками глядят, сукины дети. Русские водку пьют – им не нравится. Геверет! Бои рега!

— ….Не понимаю, чего ему нужно? На родине он мог бы без труда добиться успеха и счастья. Мы люди небогатые, но кое-какие средства у нас есть. Он может жить вместе с нами, ни в чем не нуждаясь. Если же он пустится странствовать, он испытает тяжкие невзгоды и пожалеет, что не послушался отца. Нет, я не могу отпустить его в море. Вдали от родины он будет одинок, и, если с ним случится беда, у него не найдется друга, который мог бы утешить его. И тогда он раскается в своем безрассудстве, но будет поздно! – так отвечал отец Робинзона Крузо своей жене, которая пришла просить для сына немного денег, так как он рвался отправиться в море для того, чтобы посвятить свою жизнь смертельным опасностям и потрясающим душу приключениям, доступным только беглому бродяге, но никак не человеку благомыслящему.

……………………………………………………………………………………….

….После первых родственных приветствий все стали шумно расспрашивать, где я пропадал столько лет, что я видел в заморских краях, какие были у меня приключения, и кто такой Пятница, и откуда взялась у меня диковинная остроконечная шапка, и почему у меня такие длинные волосы и такое загорелое лицо. Когда я увидел, что их расспросам не будет конца, я усадил их всех, и взрослых и детей, у камина и стал подробно рассказывать им то, что написано здесь, в этой книге. Они слушали меня с большим увлечением. Рассказывал я с утра до ночи, а попугай сидел у меня на плече и часто прерывал мою речь восклицаниями:

— Робин, Робин, Робин Крузо! Счастливый Робин Крузо! Куда ты попал, Робин Крузо? Куда ты попал? Где ты был? – так заканчивается эта великая книга, исполненная мудрых пророческих прозрений, искренних ошибок, достойных восторженного подростка, и беззаветной веры в неизменную удачу для человека храброго, трудолюбивого и честного перед Богом, людьми и самим собой.

С самых ранних лет своих, едва научившись читать, я прочёл эту книгу, ещё не имея возможности понять всё множество разнообразных смыслов, которые Дефо вложил в это волшебное творение своего гения. Кое-что, однако, я понял сразу. И, прежде всего, я понял, что отец Робинзона был человек опасный своею неопровержимой низкой логикой – поскольку невозможно опровергнуть его измышления, к ним лучше не прислушиваться, чтобы не оказаться замурованным в мрачную темницу презренного здравого смысла, откуда, верее всего, уж не выберешься до смертного часа.

*
Я закончил среднюю школу в 1963 году. Мне было 17 лет. Поступать в ВУЗ я не хотел. Я просто не хотел учиться. Я до сих пор учиться не хочу. Нет у меня ученической шишки в голове. Здесь, в ЖЖ, меня читают многие молодые люди. И я обращаюсь к ним с призывом ни в коем случае не брать с меня пример. Вообще, не берите ни с кого пример, ребята. Выгребайте сами, как Бог на душу положит. Почему? Да просто потому, что всяк молодец — на свой образец.

Итак, очистив свою совесть этим, сознаюсь, в некоторой степени демагогическим обращением к молодёжи, я кое-что расскажу о том, как начиналась моя жизнь. Я это делаю не потому, что кого-то хочу своим примером чему-то научить, а потому, что мною владеет страсть постоянно что-то кому-то рассказывать. Возможно, мои многочисленные неудачные попытки создать семью неудачны были именно потому, что, рано или поздно, любимая женщина уставала выслушивать мои россказни.

Значит, поступать я не хотел. Но моя бабушка объявила, что если я не поступлю, она будет считать всю свою жизнь прожитой напрасно, а это был сокрушительный для меня аргумент. И я, скрепя сердце, стал готовиться к поступлению на филологический факультет МГУ. Экзамены я сдал, по-моему, совсем не плохо, но конкурс не прошёл из-за одной четвёрки. Тогда моя тётка Зоя Крахмальникова взялась с тем же экзаменационным листком затолкать меня на филфак МГПИ им. Ленина. Она дела это таким способом. Звонила кому-нибудь из своих знаменитых и в то время могущественных знакомых, например Тендрякову, и говорила:

— У тебя появился шанс сделать доброе дело и спасти свою бессмертную душу. Дурак будешь, если этим не воспользуешься.

Я не в состоянии припомнить сейчас всех перипетий этой сложнейшей операции, в результате которой декан факультета Шешуков вынужден был капитулировать перед градом ходатайств, обрушившихся на него со всех сторон, и меня зачислили на первый курс.

Зато я хорошо запомнил, как мои дядька с тёткой праздновали моё поступление.

— Мы сегодня будем ужинать в «Арарате», — сказала Зоя. – Приходи и ты. К семи часам. Не опаздывай. Будет Булат.

Я, конечно, очень любил тогда Булата Окуджаву, как и сейчас его люблю. Но в тот день с утра я встретился с одной девушкой и весь день до вечера провёл с ней в Нескучном саду, где было у нас ней прекрасное укрытие в густых зарослях сирени. И мы там так усердно и дружно трудились в азарте мимолётной эфемерной и ещё совсем щенячьей глупой любви, что, в конце концов, мирно уснули на сырой траве, не приведя в должный порядок свои одежды. Нас там застукала какая-то бабка и вызвала милиционера. По счастью, он оказался человек не злой, с юмором, к тому же слегка подшофе.

— Так, — сказал он. – Молодые люди. Протокол.

— Стоп, — сказал я. – А который час?

— А тебе зачем? Счастливые часов не наблюдают. Девятнадцать часов, сорок пять минут. По московскому времени. Девушка, а это не ваше случайно… снаряжение? – на ветке висели трусики и лифчик. – Надевайте. Что ж вы?

— Ой! – сказал я. – Я опоздал!

— Куда ты опоздал? – спросил представитель власти, с трудом удерживая смех.

— В ресторан. Меня там ждёт Булат Окуджава.

— О! В самый раз теперь тебе сейчас в ресторан к Булату Окуджаве. Листья выбери с шевелюры и готов. Вот что. Живо собирайтесь, и чтоб через минуту вашего здесь духу не было, — с улыбкой сказал сержант. – А то в отделение заберу. Ну!

Эти люди ушли. Над Москвой уже смеркалось.

— Но ты меня обязательно с собой возьми к Булату Окуджаве, — сказала мне девушка, которую я, к стыду, не помню, как звали. Она торопливо надевала недостающие предметы туалета.

— Ну, как я тебя туда возьму? Ты только на себя погляди!

— А ты на себя самого погляди, лучше моего что ли? – резонно ответила она.

Ничего, впрочем, страшного не было. Просто мы выглядели, как люди, переночевавшие на сеновале. И мы в таком виде явились в ресторан «Арарат», которого в Москве больше нет, и даже дом тот зачем-то снесли. Швейцар не хотел нас пускать.

— Нас там ждёт Булат Окуджава.

Этому он поверил, потому что у Булата друзья были самые разнообразные. Мы робко прошли в зал и приблизились к столику, за которым сидели с Булатом мои близкие.

— И, понимаешь, проблема была в том, что этот замминистра не имел на Шешукова прямого влияния. И ему пришлось связаться с Пуришевым. А Пуришев должен был звонить Шешукову с дачи. Старик был ещё на даче. И старик сказал, что ему нужно звонить со станции. Ох…. Я до сих пор не верю. О! Вот и он. И не один. Замечательно!

— Чудесная молодёжь, — сказал Окуджава. – Жаль, что их не видит Никита Сергеевич, вот ему прямое подтверждение преемственности поколений советских людей.

Когда я, запинаясь, кое-как представил свою даму, и мы, наконец, уселись за стол, Окуджава, разливая вино, произнёс:

— Да, кстати. Это его вы с такими трудами устраивали в институт? Вы, ребята, напрасно старались. Он не будет учиться. Ни в коем случае. Его ждёт иная, более значительная судьба. И сейчас мы за это выпьем!

И все мы выпили за это. И я навсегда запомнил белозубую улыбку молодого ещё Булата и звон бокалов под негромкую музыку национального оркестра в ресторане «Арарат».

*
В МГПИ учился я недолго и уехал в Магадан. В Магадане женился. Уехал в Калининград. Там я увиделся с отцом.

— Ну что мне с тобой делать? – сказал он. – Чем ты заниматься обираешься?

— Не знаю.

Отец устроил меня инструктором в отдел культуры Облисполкома. Там посмотрим, — сказал он. Это была замечательная работа. Я приходил в отдел к девяти часам и аккуратно должен был подшить все газеты и журналы за этот день. В комнате, кроме меня сидело ещё четверо молодых женщин. Медленно проходило полчаса. За это время мне уже надоедало любоваться коленками той, что сидела за противоположным столом. Я начинал зевать.

— Ой, девочки, чуть не забыла. Какую кофточку мне притащила Ленка! Глядите. И очень недорого, но я боюсь, что маловата, и вот как-то тянет…. Мишенька, ты не хочешь пойти, пива попить?

Мой рабочий день можно было считать законченным. Так прошло месяца три. Однажды я попил пива и отпросился сходить в «Калининградский комсомолец». В редакции я немного выпил, и меня познакомили с коллективным письмом в ЦК КПСС, которое тогда ходило в Калининграде по рукам. Письмо содержало резкий протест в связи с решением снести с лица земли Кенигсбергский замок. Это идиотское решение исходило, однако, именно из ЦК, а вовсе не из Обкома, как это нам, дуракам, казалось, и жаловаться мы собрались тому, кто самолично это решение принимал. И я письмо это с восторгом подписал. И о нём на несколько дней забыл.

А через несколько дней мне позвонил отец:

— Ты что натворил? Ты понимаешь, что такое коллективное письмо в ЦК? Я не знаю, в кого ты уродился дураком. Завтра на работу свою можешь не ходить, а приходи ко мне на работу, на кафедру. Поговорим.

Утром, когда я пришёл к отцу, он сказал:

— Слушай, или тебе нужно в Москву уезжать…. Поедешь в Москву?

— Я в Москву не хочу, — сказал я.

— А здесь я пока иного выхода не вижу, как немедленно тебе открыть визу и, чтоб ты ушёл в море. Забудут. Этот совет я получил непосредственно из КГБ. Я всегда считал, что следует двигаться навстречу опасности, а не в противоположную сторону. Ты не испугался? А меня, по правде говоря, это твоё сидение в конторе стало уже раздражать.

— Нет, я совсем не испугался, — сказал я.

— А в море матросом идти не боишься?

— Что я палубы что ли не знаю? С детства помню море.

— Ты круглый дурак. Миха?

— Чего?

— Ты парень неплохой. Осторожней только. Как-то ты начинаешь жить беспокойно, а я уже старею.

Я ушёл в море. Вопреки предостережениям родителя Робинзона Крузо. Зато с благословения своего собственного отца, которому доверял гораздо больше. И я нисколько не жалею, что последовал именно этому совету. Вот это всё, что мне в голову сегодня пришло.