В защиту демократической доктрины.

Либерализм и мирное сосуществование — коварная подмена
Я надеюсь, ни у кого не возникнет впечатления, будто недоучившийся, попросту малограмотный бродяга, Беглый специально для профессуры крупнейших Университетов мира, для избранных наиболее просвещённых деятелей современности намерен поместить здесь что-то из школьного курса гуманитарных дисциплин, в частности из Истории и Философии — не пугайтесь, не думайте, ради Бога, что я, наконец-то, окончательно сошёл с ума. Давайте лучше считать так: Я увидел что-то, сильно меня поразившее, и закричал. Это мой выкрик. Моё восклицание от недоумения, негодования и той сердечной боли, которые эти чувства вызывают.

Я попытаюсь характеризовать некое загадочное явление, которое в течение последних десятилетий, несомненно, трагически влияет на всё общемировое развитие — во всяком случае, угроза такого влияния очевидна. Речь идёт о неожиданной и для меня неприемлемой подмене либеральной идеологии — нелепой, абсурдной, абсолютно неосуществимой идеей мирного сосуществования свободы и тирании.

И я попробую что-то сказать о тех, кто эту подмену производит. И попытаюсь объяснить, по какой таинственной причине эта подмена совершается сознательно не кем либо, а именно теми, кто казалось бы должен подобному бесстыдному передёргиванию противостоять.

Прежде всего, по давней культурной традиции, ещё со времён российской дворянской интеллигенции, естественное чувство сопереживания неимущим и бесправным и стремление эффективно им помочь принято подменять бесплодным чувством вины. Мальчик, выросший в семье, весьма по своим временам богатой — с малых лет приучался к этому чувству по отношению к беднякам, но вовсе не приучался думать о том, как можно положение этих людей изменить, потому что в большинстве случаев их положение изменить невозможно, не используя насилия над ними. И в этом, с моей точки зрения — корень зла.

Когда мне исполнилось, кажется, годика четыре, произошёл случай, который, возможно, во многом определил всю мою дальнейшую жизнь. В послевоенные годы мой отец фактически являлся на Южном Сахалине неофициальным представителем тогдашнего Минрыбпрома. И он, не знаю зачем, взял меня с собою в город Холмск, где на борту научно-исследовательского судна «Жемчуг», стоявшего там на рейде, должно было проходить расширенное совещание Дальневосточного Рыбного Главка. Мероприятие парадное. Белоснежный пароход накануне вышел из дока с иголочки, и нёс личный вымпел Флагмана Дальневосточной Экспедиции, то есть, собственно, моего покойного папы, который принимал у себя начальство из Москвы, Владивостока и Южно-Сахалинска. Совещание проходило за столом каюткампании, ломившемся от деликатесов и дорогих напитков.

Пока начальство совещалось, какой-то здорово перепуганный человек, в промасленной робе водил меня по пароходу. Мне было очень интересно, особенно в ходовой рубке, где я крутил настоящий штурвал, деревянный, отполированный мозолистыми матросскими руками до блеска. Неспокойное зимнее море, покрытое белыми барашками, было грозно и прекрасно. Но мне не нравилось, что мой сопровождающий меня почему-то боится. И настроение совсем упало, когда он злобно сказал кому-то у меня за спиной:- Сказали, Пробатовский сынок. Таскайся с ним по пароходу, не жрамши, такую мать…. Его-то покормили, а мне хоть бы какая сука кусок хлеба кинула.

— Что за рейс? Совсем, гады, умотали людей. Когда ошвартуемся, не говорили?

— Не раньше, как к завтрему. Хотят, понимаешь, совещаться, вроде будто в море они. Это хорошо ещё — погода не даёт, а то понесло бы кататься до самого Манерона. И ужин выдадут сухим пайком. Семёныч, сказал, не успевает, и руки отваливаются уже — что ж, ведь камбуз-то не ресторанный. Второй ящик коньяку им потащил. Жрут в три горла.

Затем, вероятно, на совещании был объявлен перерыв, и отец повёл гостей на верхний мостик, любоваться штормовым морем. Эти люди, шумные, самоуверенные, все были уютно одеты в тёплые полушубки и меховые бахилы. Они разогрелись коньяком и горячей закуской, разрумянились и были очень весело настроены. Всё время чему-то смеялись. На мостике я подошёл к ограждению и глянул вниз, где был полубак, рабочая палуба. Там что-то делали страшные, насквозь вымокшие, в рваных телогрейках, угрюмые работяги. С каждой волной их окатывало ледяной водой. Тут же, широко расставив на летающей палубе цепкие морские ноги, человек в клеёнчатом плаще с капюшоном непрерывно выкрикивал матерные ругательства. Насколько я понимаю сейчас, это был мастер добычи или боцман. Наконец он поднял голову и крикнул на мостик:

— Ну, не шевелятся, задубели совсем. Надо бы по сто грамм спирта.

— Откуда взять? Скажи коку, я велел готовить чай, а зайдём в порт, будет спирт, — ответили ему с мостика.

— Но им можно было бы выдать коньяку, — неуверенно сказал кто-то рядом со мной.

— На всё быдло не напасёшься ведь коньяку, — проговорил тот же сорванный, хриплый голос.

Тогда я заплакал. Мой отец, думая, что я испугался волны, сердито рявкнул на меня. Но человек с хриплым голосом, это был капитан, положил мне на голову тяжёлую руку и неожиданно вопреки тому, что сказал до того, проговорил:

— Пожалел матросиков, пацан… Дай Бог тебе за это!

С тех пор я всегда старался уйти от социальной среды, которую с рождения определила мне судьба. Не только сам не хочу стоять на верхнем мостике, но всю жизнь стараюсь держаться подальше от людей, которые там стоят — я им не верю.То, о чём вы сейчас прочли, есть причина многих моих личных жизненных неудач. Беднякам же я — полжизни работая на палубе, а не стоя на верхнем мостике, как рассчитывали когда-то мои покойные родители, ничем не помог, только ещё одним бедным матросом стало больше в Океане — вот и всё.

В наше премудрое время богатый народ, по убеждению своих интеллектуалов, должен испытывать чувство вины перед народами — бедными. А ведь, если минуту подумать — так это ж явная нелепость. В любом случае, богатый народ не поможет бедному народу, если просто уступит дикарям своё богатство, которым они не в состоянии воспользоваться, просто ещё одним бедным народом на Земле станет больше — вот и всё.

И вот, я не нахожу иной причины тому, что упомянутая мною подмена совершается интеллектуалами развитых во всех отношениях стран, кроме этого комплекса вымышленной, в действительности не существующей вины. Комплекс вины не поможет бедным, но вполне может подорвать благосостояние тех, кто уже освободился от бедности.

Принято считать, что за редким исключением мировая интеллектуальная элита — те кто, собственно, осуществляет мыслительную деятельность человечества в ту эпоху, которая выпала на долю каждого из нас — левые. Разумеется, этот термин употребляется в современном понимании, а не так, как это понималось 21 сентября 1792 года, когда в Париже, в зале Законодательного Собрания впервые собрался на заседание Национальный Конвент, объявивший монархию низложенной и провозгласивший Францию республикой. Собравшиеся совершенно случайно расположились так, что слева сидели монтаньяры — сторонники наиболее радикальных преобразований и, прежде всего, установления взамен авторитарного тиранического правления — демократического либерального режима. Законодатели, собравшиеся там, исходили из той очевидности, что тирания и свобода абсолютно несовместимы — они по своей естественной природе стремятся к взамоуничтожению.
И вот, мы живём в эпоху, когда именно наследники тех, былых левых совершают эту подмену — подмену либеральной идеологии идеей мирного сосуществования свободы и тирании. Они делают вид, будто это не только возможно, но и справедливо и разумно. А поскольку они весьма убедительны, когда обращаются к массе вполне невежественных обывателей с враждебными и угрожающими благосостоянию и, часто, самой жизни миллионов простых людей лозунгами — именно по этой причине — слово «либерал» всё чаще употребляется в качестве ругательства. Ведь эти явные обманщики сами себя называют либералами, утверждают, что они отстаивают либерализм. А я наберусь наглости заявить, что они или всё перепутали — быть может, по рассеянности, свойственной многим кабинетным учёным? — или просто лгут. Одно из двух. Допустить же, будто они просто не знают, что такое либерализм, я не могу — наглости у меня в этом случае не хватит. Но в чём причина такой неожиданной позиции интеллектуальной элиты в нашем не лучшем из миров и в нашей не самой благополучной из исторических эпох? Я попытаюсь найти ответ — во всяком случае, у меня есть догадка.

Либеральная идеология с момента, когда в XVIII веке её достаточно внятно сформулировали просветители, постоянно была в состоянии вполне естественной агрессии по отношению к комплексу тиранических установлений — первобытному, ветхому, в мыслительном отношении пёстрому, лоскутному, с нравственной точки зрения очень неясно определённому, разноречивому, обскурантистскому, тоталитарному, поистине доисторическому комплексу не идей, а скорее отживших предрассудков. Демократическая доктрина — это система взглядов, наступательная по самой своей природе. Общество, построенное на демократических, либеральных принципах не может существовать в обороне, потому что, обороняясь, оно неминуемо начинает отступать во всех отношениях — идеологическом, в первую очередь, а затем и в экономическом, политическом и военном.

26 августа 1789 году в Париже представители революционного народа, образовавшие Национальное Учредительное Собрание, в Декларации прав человека и гражданина впервые в Мировой Истории провозгласили равенство, свободу, безопасность и сопротивление угнетению — неотъемлемыми правами человека. Именно тогда Б. Франклин произнёс бессмертные слова: «ça ira! — Дело пойдёт!» Эти два слова в 1790 году стали рефреном песни, которая до появления Марсельезы была неофициальным гимном революционной Франции: «Кто в бой пойдёт без страха, тот будет побеждать!».

24 июня 1793 года Революционный Конвент  принял новую Декларацию прав, которая была утверждена в качестве Конституции страны. В этом документе неотъемлемые права человека уточнялись так: равенство, свобода, безопасность, собственность, платежи по государственным займам, свободное отправление религиозных обрядов, всеобщее образование, государственное обеспечение, неограниченная свобода печати, право петиций и право объединения в народные общества. Именно эти неотъемлемые права человека с тех пор, в конечном счёте, являются содержанием либеральной идеологии.

Всё же остальное, написанное и сказанное о либерализме — в особенности в последние несколько десятилетий — не что иное, как злонамеренный и спекулятивный вымысел.

На протяжение всего XIX и в первой половине XX столетий повсюду, где перечисленные права в качестве законодательных принципов были утверждены, благосостояние и культурный уровень населения возрос в колоссальной степени — настолько, что положение в Западной Европе, США, Канаде, Австралии, некоторых других странах стало совершенно несоизмеримо с тем, что и по сию пору можно наблюдать в Восточной Европе, Африке, Латинской Америке и большей части Азии, где подобный взгляд на вещи утвердить не удалось.

Однако, эти предельно простые принципы, подведённые как фундамент под грандиозное, и до недавнего времени несокрушимое сооружение демократической доктрины, никогда не приходят мирно, но всегда — вслед за штыками наступающей армии свободных людей. Именно так это понимал Б. Франклин: «Демократия приходит в раскатах грома!». Он сказал так незадолго до смерти, прощально улыбаясь из-за простора Атлантики торжествующим и готовым жертвовать жизнями во имя свободы толпам вооружённых санкюлотов, волею которых на парижской площади Революции (ныне площадь Согласия), на месте конной скульптуры короля Людовика XV была установлена гильотина, которая по выражению Ж. П. Марата работала, как швейная машинка (незадолго до того изобретённая), беспощадно отсекая головы сторонникам тирании, в течение бесконечной вереницы столетий казавшейся неизменной. Кровь тиранов текла рекой.

И ещё совсем недавно считалось, что никогда никто с той поры не имеет морального права, не то что сказать, а даже и втайне подумать, будто эта кровь не во благо всему человечеству пролилась. Ни у кого нет и никогда не появится такого морального права — так было принято думать до недавнего времени.
Ведь едва ли не всё XX столетие протекло в бесплодных попытках опровергнуть либеральные принципы или отвергнуть их с помощью вооружённой силы. Наиболее решительными попытками такого характера были: тоталитарный переворот, совершённый в России радикальными социал-демократами (РСДРП(б) во главе с Ульяновым-Лениным в ноябре 1917 года, а затем в Германии захват власти национал-социалистами (НДСАП) во главе с А. Гитлером в январе-феврале 1933 года.
В ходе двух истребительных мировых войн Свободный мир отстоял либеральные принципы ценою десятков миллионов человеческих жизней.

В конце XX века рухнул СССР — наиболее могущественное и агрессивное из тоталитарных государств, когда либо возникавших на планете. Затем от зависимости были освобождены практически все «заморские владения» — великие колониальные державы отказались от них добровольно. Освободились и страны-сателлиты распавшегося СССР.

И был момент, когда возникла надежда на то, что народы, не принявшие или не сумевшие утвердить в своих странах либеральные принципы, постепенно станут усваивать эту благотворную, гуманную и по сей день единственно прагматическую идеологию, позволяющую освобождённому человеку продуктивно трудиться и пользоваться плодами своих трудов на основе справедливого и разумного распределения.

И вот, именно в этот момент возник абсурдный вопрос о правах тех людей и даже целых народов, которые либеральной идеологии не принимают — не хотят или не могут её принять. И этот вопрос, родившись в тишине профессорских кабинетов, оглушительным залпом прозвучал и сейчас звучит с высоты множества наиболее авторитетных академических кафедр: Каковы права человека, который отвергает демократическое законодательство, либерального взгляда на вещи не придерживается, прав, данных ему, как и всем остальным людям, не хочет. Есть ли у него, вообще, какие либо права с точки зрения либеральной идеологии?

Признаться, после всего того, что я сам же только что здесь написал, этот вопрос у меня же вызывает внутреннее содрогание. Как? Ведь таким образом сотни миллионов человек, несколько миллиардов жителей планеты оказываются вне установленной нами же правовой системы, которую мы считаем единственно возможной по отношению к человеку!

Ничего подобного! Никто не минует этой всеобъемлющей системы человеческих прав!

Я назвал вопрос этот абсурдным. Но это не просто абсурд. Это абсурд — агрессивный, коварный и смертельно опасный для человечества. Потому что единственно правдивый ответ — хотя и очевиден, но ему трудно поверить. Вот этот ответ — ответ, которому поверить трудно, но необходимо:

Каждый преступник, грабитель, насильник, мошенник, террорист, или последователь античеловеческих, антигуманных, антилиберальных взглядов или религиозных установлений — не только имеет все перечисленные неотъемлемые права человека, но, собственно, для него-то они и писаны.

И вот, тут-то и возникает коварное сомнение. Ведь — само собою разумеется — для того, чтобы воспользоваться этими правами, он должен быть разоружён, как это случилось, например, с вождями Третьего Рейха. Тогда в силу вступает презумпция невиновности — важнейший принцип демократического суда — этот человек уже не считается преступником до вынесения приговора. Никакое насилие по отношению к нему не законно и является в свою очередь преступлением. Он имеет право на справедливое рассмотрение своего дела на основе объективной, доказательной и строго основанной на установленных фактах полемики обвинения и защиты. Тщательно разыскиваются, выявляются и рассматриваются все смягчающие обстоятельства для верной формулировки приговора. Суд либерального общества не наказывает преступника, а только изолирует его так, чтобы он стал безопасен для общества — не более того. В тюремном заключении, если оно определено приговором суда, ему гарантируется достойное человека существование — питание, медицинское обслуживание, получение информации, регулярная связь с близкими ему людьми, возможность нормального гигиенического ухода за самим собой. И в тех редчайших, исключительных случаях, когда суд приговаривает преступника к смерти, все права его должны быть соблюдены до последнего мгновения — он умирает свободным человеком.

В 2001 году я по пустяковому делу полмесяца провёл в Иерусалимском Следственном Изоляторе. Каково же было моё удивление, когда я увидел те условия, в которых там содержаться обвиняемые — иногда в тягчайших преступлениях! Ни один советский или российский зэк никогда бы в это и во сне не поверил. Посетившая меня женщина-социальный работник первым делом осведомилась о том, нет ли у меня жалоб на условия содержания.

— Условия здесь, конечно, не намного комфортней, чем в средней руки подмосковном санатории — но, в общем, терпимо, — со смехом ответил я. — Очень много острой пищи.

— Хотите пожаловаться врачу? — автоматически произнесла она.

Сейчас спросят: А как же тюрьма Гуантанамо и ещё десятки подобных же тюрем по всему миру? — роковой вопрос.

А там содержаться преступники, которые разоружиться не пожелали — вот и всё. Войны, в ходе которых они были захвачены, не окончены, и до их окончания — неизбежной победой — ещё очень далеко.Террористические тоталитарные секты, которые эти войны ведут против человечества, вовсе в эти дни не обороняются, а наоборот — они атакуют. А тот, кто не разоружился — находится в условиях войны. A la guerre, comme a la guerre.
— — — —

Дольше по возможности коротко о Ближнем Востоке, где я живу и надеюсь умереть. С глубочайшей древности страна Ханаан была важнейшим регионом планеты. И сейчас это так — едва ли не в большей степени, чем это было в древности. И непрерывная атака на Государство Израиль вовсе не тем объясняется, что его отстаивают евреи — ведь наши противники здесь, арабы — такие же семиты, как и мы, а тем, что евреи на парадном фасаде дикой Азии создали европейский фрагмент, демократическое государство, как это значится в Декларации Независимости 1948 года: «….оно будет зиждиться на принципах свободы, справедливости и мира, в соответствии с предначертаниями еврейских пророков; осуществит полное гражданское и политическое равноправие всех своих граждан без различия религии, расы или пола; обеспечит свободу вероисповедания, совести, выбора языка, образования и культуры; будет охранять святые места всех религий и будет верно принципам Хартии ООН»
Несомненно, такая формулировка с самого начала вызвала бешеное неприятие со стороны тоталитарных, тиранических режимов, утверждённых в сопредельных странах. И такое положение, конечно, с одной стороны провоцирует естественное стремление этот небольшой ещё пока фрагмент, основанный на либеральной идеологии, всемерно расширять, а с другой стороны — наоборот, его ликвидировать.
— — — —

Вот, как дело-то на самом деле обстоит! А вовсе не так, как это представляется нынешним истолкователям либеральной идеологии, которые её хотят представить как нечто беззубое и беспомощное.

Волкодав прав, людоед — нет! Смеяться или плакать? Да вы не доказывайте людоеду ничего! Он вас слушать не станет: прав там он — не прав. Вы лучше докажите волкодаву, что он прав. Докажите, потому что волкодав, кажется, уже стал сомневаться в своей правоте под градом аргументов, которые ему предлагают вовсе не сторонники либерализма, а злейшие противники либерализма, волки в овечьей шкуре. Волкодав сомневается. Он растерян. Вот, посмотрите, как это происходит:
http://coillabel.livejournal.com/104143.html#comments. Парень, вооружённый до зубов явно сомневается в том, что выполняет справедливый приказ. Но он приказ этот выполняет. Он солдат. Сомневается, очень взволнован, но приказ выполняет. Уже выполнил.
Может быть, ему следовало отказаться, мотивируя свой отказ нежеланием нарушать нормы справедливости? А он откуда это знает — где справедливость? Он ведь не профессор философии.

Где же справедливость? Наивный вопрос. Вечный и наивный. Там, на этом еврейском форпосте — справедливость попрана. Так. А что, собственно, это такое — справедливость? Может быть, это понятие субъективное? Для меня, скажем, то, что вы сейчас увидели, несправедливо. А, скажем, для того, кто приказ отдавал — справедливо. Нет! Справедливость всегда объективна. Есть слова, которые ни в одном языке на планете не имеют множественного числа. Например, «правда», «родина» и «справедливость» тоже. Не может быть двух или нескольких справедливостей — это абсурд. Вот, и визуальный редактор меня сейчас исправил — подчеркнул красной линией слово «справедливостей». Это слово во множественном числе —  грамматическая ошибка.
Предположив, что самостоятельно определить понятие справедливости было бы слишком самонадеянно, я набрал это слово в Гугле — хотя все сведения, почерпнутые в Интернете, ни в грош не ставлю — и обнаружил такую путаницу со времён ещё Платона и Аристотеля, что предпочёл всё же придумать что-то попроще. Скажем так: Справедливость — это, когда совесть чиста. Нормально? Нормально-то нормально — да только чья совесть чиста? Например, в случае с форпостом Мицпе Авихай — чья совесть чиста? Во всяком случае не моя. И я думаю: Почему меня там не было? Я оказал бы сопротивление! Но кому? Армии, призванной меня здесь защищать от беспощадного и бессовестного врага и захватчика? Любой армии, которая вытесняет евреев из Иудеи и Самарии я хочу оказать сопротивление. Я считаю, что эти территории принадлежат Израилю по всем божеским, человеческим и историческим законам. И по военным законам тоже — Израиль их у врага взял с бою. Но как мне оказать сопротивление ЦАХАЛу, Армии Обороны Израиля? Я подумал и написал: «Нет! Так дело не пойдёт». Как же пойдёт дело? Или точнее: Как должно пойти дело? В Израиль, как известно, со всего белого света собрались ни в коем случае не ученики Иисуса Христа. Евреи, вообще, никогда не были склонны в подобных случаях произносить: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». У евреев и религия другая, и мораль совершенно не та. И забывать об этом никому не следует, потому что это опасно.

И вот, наконец, возникает роковой вопрос, которым я этот текст намерен закончить:

Кто же добивается развязывания новой общемировой бойни? Неужто интеллектуальная элита, проповедующая со страниц СМИ гуманность по отношению к волкам и непримиримую строгость по отношению к волкодавам?

Рахмиэль или Пожалей меня Бог

Я подумал, что рассказ этот лучше назвать так. «Рахмиэль» – в переводе: Пожалей меня Бог.

*
— Менора, ты сама закажи, что хочешь. Вина – ничего не смыслю в хорошем вине. И всего, чего ты хочешь – здешней кухни я тоже не понимаю, но все ведь вы любите вино. А мне пусть просто водки принесут, в стакане, без льда, скажи: двести грамм водки – понимаешь? — кусок жареного мяса, вроде антрекота, какой-нибудь салат, и обязательно сразу очень крепкого чаю. Скажи на иврите, а то я буду долго объяснять.

Они сели на открытой веранде, откуда хорошо было видно море. Уже дохнула с моря ночная прохлада. На море было тихо, безветрие, почти штиль. Солнце огромным багровым шаром — нижним его краем — почти коснулось горизонта, и ясное небо – ни облачка – стало тёмно-синим, а море было ещё темнее неба, окрашиваясь в разные оттенки лилового. Алая зыбкая дорожка пролегла от заката до ленивого прибоя, и пена казалась розовой. Тихая музыка звучала в ресторане. Посетителей немного.

— Тебе здесь нравится, Менора?

— Конечно. Но здесь очень дорого.

— Об это не думай – ты у меня в гостях.

Пока официантка принесла всё, что заказала Менора, они молчали, глядя в море и слушая музыку.

— Сейчас, пока Солнце ещё не опустилось – выпьем за то, что я живой остался тогда – сорок лет тому назад. Гирш глотнул водки, запил горячим чаем и, отдышавшись, закурил – на веранде можно курить. Менора пригубила из бокала вина, который заказала себе. И она тоже закурила.

Гирш вспоминал. Иногда взглядывал на женщину напротив и отвлекался, потому что она вдруг стала красавицей – не такой, как он её всегда видел за стойкой кафе – задумчиво и с добром смотрела ему в лицо, а с таким выражением лица любой человек красив. Она, похоже, его понимала — понимала, что с ним. Он взглядывал ей в глаза и вздыхал. И снова начинал вспоминать.

Ему вспоминалось тяжкое, больное дыхание студёного Океана. Океан вздыхал могучей грудью, захлёбываясь, с мучительным трудом поднимая пологие холмы, увенчанные гребнями, ослепительно серебрившимися в свете тревожно скользящего по склонам волн прожектора. Эти волны, высокие, будто холмы, уходили вперёд бесконечной чередой, отчего казалось, что судно совсем не имеет хода. Нескончаемый поток снега и два до неба взлетающих и рассыпающихся веера брызг от форштевня, слёзы струями текут по стеклу надстройки. С каждой волной судно зарывается носом, и на полубаке беснуется ледяная вода. Волчий вой ветра и дальние залпы прибоя, вечно бьющегося о ледяной припай Архипелага. Это была «собачья» вахта –  с ноля до четырёх, вахта второго штурмана. Гирш стоял на руле. Шли вдоль восточного побережья Большого Северного острова, бухту Хартог прошли уже при усиливавшемся ветре с Норд-Оста. Видимость из-за летучего снега почти нулевая. И он несколько раз докладывал, что судно плохо слушает руля. Клинит перо. Или что-то на перо словили. Или что-то с механикой не в порядке. Ветер усиливался. Около девяти баллов, и волна за волною, уходя вперёд, зловеще шелестели о борт большими  льдинами – от этого звука всегда замирает сердце.

— Говорю тебе, руля не слушает! – сказал он штурману.

— Да что ты хочешь, когда идём полный бакштаг, почти фордевинд? Всегда ведь водит, когда в задницу волна.

— Я рыскаю. Не могу держать курс. Руля не слушает….

— Чиф (старпом) оставил в штурманской анкерок со спиртом. Выпьешь? Он забыл.

— Врёшь?

Они засмеялись.

— Развести тебе?

— Не. Я так.

Штурман ушёл. Его не было, он возился в штурманской, разливал спирт. И вдруг он метнулся оттуда:

— Гришка, лево на борт!

Замелькали рукоятки штурвала, он положил руль на борт. Но удар!  И громада серого льда внезапно выросла с правого борта и заслонила хмурое небо. И резкий крен на правый борт.

— Столкновение!

Мелькнуло бледное лицо штурмана. Загремели по принудительной трансляции отрывистые выкрики. Рубка наполнилась людьми. Потом он увидел капитана и удивился. Капитан был в кителе с орденской колодкой, белоснежной рубашке, и галстук аккуратно завязан, и фуражка сдвинута чуть на левое ухо, и всё это промокло насквозь.

Позднее, уже в Мурманске, Гришка спросил:

— Валентиныч, а как ты успел так приодеться? Ведь двух минут не прошло.

И Сергей Валентинович ему ответил с улыбкой:

— Да я сам не помню. Нельзя ж мне было к вам в тренировочном костюме выходить.

А тогда, у Шпицбергена, в грохочущей ходовой рубке капитан спросил его, напряжённо улыбаясь.

— Что ты, братишка, вцепился в штурвал? Боишься, кто отымет?

И его ровный, спокойный голос по трансляции:

— Внимание, членов экипажа! Общая тревога! Все наверх! Старпому собрать людей на шлюпочной палубе. Всех пересчитать и проверить – тридцать один человек! Боцману готовить боты. Вахтенный! Спустить государственный флаг! Внимательней на палубе! – и вдруг по-домашнему прокашлявшись. – Спокойней, ребята. Ничего страшного покамест не случилось. А станет кто паниковать – получит по шее! Шевелитесь!

Гирш вспомнил, как он, мокрый, трясущийся от лютого холода, принёс ему красный флаг, и капитан тщательно обернул флагом судовой журнал и уже снятый кем-то с верхнего мостика главный компас, магнитный.

И топот, топот, топот сапог по железным трапам.

— Старшему механику, прежде чем начнут вываливать боты – лично проверить исправность шлюпбалок. Дед! За это отвечаешь головой! Штормтрапы! Никому в боты не соваться до окончательного спуска! – вдруг в руке его появился пистолет. – По уставу Флота рыбной промышленности СССР! При первом проявлении паники — стреляю без предупреждения! Выполнять! – снова успокаиваясь. – Не распускайте сопли, морячки!

Гирш оказался на боте левого борта, а капитан на боте правого борта поднял флаг. И когда полотнище вытянулось по ветру, было слышно, как он со смехом сквозь мучительный кашель крикнул кому-то:

— Ну, видишь? Всё в порядке. Понравилось? А ты говоришь – купаться!

— А ты дурочка боялась! — с радостным смехом закричал ещё кто-то.

Судно давало дифферент на нос, а потом внезапно стало погружаться горизонтально и погрузилось за пять минут. Столб воды поднялся и рассыпался, и боты едва не захлестнуло волной. Капитан встал, поднося ладонь к козырьку. Двое моряков, пока он стоял, поддерживали его в летающем боте. Потом говорили, что он заплакал. Их подобрал через несколько часов норвежский сейнер. По прибытию в Мурманск капитана арестовали, потом выпустили под подписку. Его обвинили в принятии аварийного судна, преступной халатности и нарушении устава флота. Суд был в Ленинграде. Прокурор спросил обвиняемого:

— Скажите суду, капитан Илюхин: Вот, вы на следствии показали, что судно было в аварийном состоянии. Как же вы после ремонта приняли аварийное судно?

— Так было велено принять к Первомаю. Я и подписал.

— Как это велено? Кто вам велел?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Я на такие вопросы отвечать не могу, — сказал капитан Илюхин. – А только нужно было к празднику обязательно принять.

— Капитан Илюхин, как я понимаю, в момент столкновения вы спали у себя в каюте?

— Нет. Не спал.

— Что вы делали?

— Читал.

— Вы читали? Что ж вы читали, если не секрет?

— Тургенева. «Записки охотника». Я эти рассказы очень люблю.

— Вы помните, какой именно из рассказов писателя Тургенева вы читали?

— Помню. «Чертопханов и Недопюскин».

В зале засмеялись.

— И почему вы любите этого Чертопанова?

— Четопханова. Человек был справедливый.

— Вы пили вечером накануне?

— Пил.

— Сколько вы выпили вечером накануне аварии?

— Не помню.

— Сколько выпили не помните, а про этого Недо…пу… Про что читали – помните?

— Гражданин председатель, ну что он ко мне пристал?

— Обвинитель, придерживайтесь существа дела, — сказал судья.

Давал показания на том суде и Гирш, тогда ещё Григорий:

— Григорий Исакович, почему капитана не было в рубке в ночь, когда произошла авария?

— Что ему было делать в рубке?

— Второй штурман показывает, что вы докладывали о неисправности рулевого управления. Это правда?

— Я докладывал, что судно плохо слушает руля. Он объяснил, что так всегда бывает, когда курс по ветру и волне – мы шли почти что фордевинд.

— Вам не кажется, что при таком волнении и ветре следовало произвести поворот и держать вразрез волне?

— Судно плохо слушало руля. Я докладывал. Я думаю, что удержать курс вразрез волне я б не смог. Что-то, возможно, там было с пером руля. И я, матрос, не могу судить об этом.

— Кто, по-вашему, несёт ответственность…. Кто виноват в том, что в такую погоду…. Как вы расцениваете поведение капитана Илюхина, из-за которого вы чуть не погибли?

Но Гирш перебил прокурора. Он вдруг проговорил:

— Меня Илюхин от смерти спас. А за такие слова, сучий ты потрох, я б тебе бошку отшиб. Да в тюрьму из-за такой твари садиться не хочу, — и, загораясь, выкрикнул. – Сволочь!

Его вывели из зала, и пришлось отсидеть пятнадцать суток.

Они остались живы. Все. А теперь, значит, капитан Сергей Валентинович Илюхин – активист партии Зюганова? Чёрт бы всё побрал. Проклятая жизнь!

Рассказать об этом израильтянке, так чтоб она поняла, было невозможно.
— — — —

Гирш глянул на Менору, и увидел, что по её щеке стекает прозрачная слеза.

— Я это знаю, Гершон.

— Что ты знаешь?

— Так на войне бывает. Мне брат рассказывал. Мой старший брат много воевал. Недавно он умер. Незадолго до того, как умер Рахмиэль, мой муж. И брат рассказывал, как бывает… как бывает с людьми, когда они смерти ждут.

Она протянула руку и положила ладонь ему на руку.

— Знаешь, там,  — он указал свободной рукой на горизонт – всё мёртвое. Неживое. Человек не должен в море жить. Не должен выходить туда и работать там. Там нехорошо. Как эти птицы называются? Слышишь, кричат они?

Менора сильно стиснула горячей рукой его руку и произнесла какое-то слово на иврите, но он не разобрал.

— По-русски – чайки. Слышишь, кричат они? Предупреждают нас. Море — это для них, а не для нас, не для людей. Где-то там – сейчас люди в море. Давай за них выпьем, — и он, взяв стакан, сказал по-русски:

— За тех, кто в море и кто на вахте!

Ещё не выпив водки, Гирш взял пелефон и набрал номер. Ждал ответа. Дождался.

— Юра? Слышишь меня? Как там вы? Ты у Стёпки?

— Гришка! Стёпка здесь. И ещё Саня с нами. А Валентиныч не приехал. Хворает. Никто больше приехать не смог.

— Так вот, я пью сейчас за тех, кто в море!

— За тех, кто в море, братишка, родной ты мой!

Гирш выпил водки и некоторое время, молча прихлёбывая горячий чай, затягивался сигаретой. Он подумал, что вот это заграничное «поужинать в ресторане» так и не стало ему понятней, когда он уехал из СССР. Мы говорили – «посидеть в ресторане». Наконец, он принялся за антрекот. Необыкновенно вкусное, тающее во рту мясо. А Менора ела что-то совсем для него непонятное. И он вспомнил, что в ресторане, даже явившись туда с дамой вечером, при достаточных деньгах, всегда заказывал два салата «столичных», два шашлыка, «Боржоми» и водки. Ну, в крайнем случае – если дама уж очень была разборчива – не водки, а коньяку, может быть, шампанского, вот и всё.

Было трудно переговариваться на иврите, и, в конце концов, они оба замолчали. Гирш допил свою водку и заказал ещё, а она с тревогой глянула, и он сказал:

— Не бойся, Менора. Всё в порядке.

В море потемнело. Только на горизонте был смутный свет. И слышалось мерное тихое дыхание умиротворённого погодой исполинского простора.

Гирш ещё выкурил сигарету и, набравшись духу, спросил:

— Менора, скажи мне, что случилось у тебя. У тебя не порядок? Плохо тебе?

— Слушай, друг! – произнесла она. – Слушай, друг мой!

Лицо её стало строго. Гирша всегда очень трогало это израильское – «друг мой!». Это похоже на русское — «друг ты мой!». Сердечно.
— — — —

Ну, вот так – кусками. Не выходит по-другому. И мне писали на почту – я отвечу. Дел много. Ничего себе — инвалидность получил. Если б не дамы – ей-Богу б выматерился. :))

И шрифт — то слишком большой, то слишком маленький. Ну, как уж вышло. Мне убегать надо.

— Слушай, друг! – произнесла она. – Слушай, друг мой!

Лицо её стало строго. Гирша всегда очень трогало это израильское – «друг мой!». Это похоже на русское — «друг ты мой!». Очень сердечно. И Менора его спросила нерешительно и даже робко – не его она спросила, а скорее себя, или она спросила Бога:

— Сказать?

— Скажи, если веришь мне.
— Гершон, мне сейчас сорок восемь лет. Я вышла замуж, когда мне было двадцать четыре. Но я вышла замуж за слабого человека. Это не его была вина, но он был слабый и несчастливый, всегда грустил, и мне было очень грустно. Наш сын, Ариэль его зовут, родился через два года. Мы оба очень радовались нашему ребёнку. И Рахмиэль очень любил мальчика, гордился тем, что у него родился сын. И Арик любил своего отца и горевал, когда он умер. Сейчас Арик наш уже отслужил армию, женился. Жена его — чудесная молодая женщина. И они ждут ребёнка, скоро она внука мне родит. Или внучку. Арик ждёт сына, а мы с женой его – девочку хотим. Так всегда бывает.

Менора мимолётно улыбнулась, и снова стала серьёзной и строгой, и перевела дыхание, тревожно глядя в лицо Гиршу. Она ещё глотнула вина из бокала и ещё закурила.

— Но, друг мой! Ариэль, на самом-то деле, не сын моего мужа, а родился от другого человека. Мне одиноко было. От моего одиночества родился у нас сын, а не от любви мужа моего. Муж любил меня, но был очень слабый. Мне было плохо, и сын родился от человека, которого я не любила, от чужого человека…. Ты понимаешь меня, друг?

— Да! – сказал Гирш. – Я это понимаю. Знаю, как это бывает. Ты об этом не вспоминай. Ты не сделала ничего плохого. Не думай об этом никогда.

— Я бы и не думала об этом. Но человек этот живёт неподалёку от нас – это наш сосед. Он так и не женился, он человек нехороший, нечистый. Многие женщины, хотя не любят его, но хотят его. Я не знаю почему, но так часто бывает – женщины хотят нехороших мужчин. Зовут его Оад. Это имя значит, что его все любят, но это неправда. Человек он такой, что женщины его хотят, а мужчинам он просто нравится, потому что весёлый, смелый и за бутылкой вина с ним легко, вот и всё. А не любит его никто, только ему это безразлично — ведь он сам себя любит. Он плохой человек.

— Знаю таких людей. Что поделаешь с ними? Не думай об этом.

— Как не думать? Моя беда и наказание от Бога в том, что мой сын лицом похож на этого Оада, будто отражение в зеркале. Сердцем и душою Арик чист, а лицом на Оада похож. И многие соседи об этом судачат. Ещё был жив Рахмиэль, мой муж, когда Оад пришёл ко мне и сказал, чтоб я ему платила деньги, а то он расскажет мужу и сыну об этом деле. Не знала я, как быть. И согласилась. Сначала он небольшие деньги требовал, и я легко платила. А сейчас почти всё забирает, что я в кафе нашем зарабатываю, даже счета стал проверять. Если же сын мой узнает обо всём этом – ничего мне не останется, как только умереть.

Они некоторое время молчали. Потом Гирш сказал:

— Это гад! Змея! Понимаешь? Я заткну его!

Но он не выдержал, и поток страшной матерной брани загрохотал в тихом ресторанном зале, так что люди стали оглядываться, а Менора закрыла лицо руками. Гриш так ругался, как не ругаются в нашем дурацком Интернете. Это был совершенно подлинный русский мат – из матросского кубрика, из таёжной палатки, из проклятой московской пивной. Менора, как многие израильтяне эту брань немного понимала, и он в страхе остановился:

— Прости меня. Я не нарочно. Я просто не выдержал.

— Всё в порядке. Но скажи что-нибудь понятное.

— Он замолчит, и взглянуть на тебя больше не посмеет. Дай мне его телефон.

— Гершон! Этот человек не трус. Он тебя не испугается.

— А вот этого ты не знаешь. Такой человек — всегда трус.

— Скажи, что ты хочешь сделать?

Тогда Гирш сам взял её за руку. Он нарыл её руку своей ладонью. И сказал:

— Менора! Если веришь мне, дай его телефон. Я знаю, как поступать с такими людьми. Я тебе памятью родителей клянусь.

Её глаза были полны благодарных слёз. Она с восхищением и с каким-то совсем детским, девчачьим восторгом смотрела на него:

— Смотри. Ты старый, а он молодой и сильный. Он служил в спецназе. Коммандос – они все очень сильные.

— Ну, так не повезло ему – нарвался он на советского моряка, — сказал Гирш по-русски. – Ещё не таких к общему знаменателю приводили.

— Гершон, я буду бояться!

— Завтра утром я только с ним коротко поговорю, и больше ты о нём не услышишь никогда!

Менора плакала и молчала, а он ждал. Наконец, она сказала.

— Я хочу так: Ты мне встретился – теперь я не одна. Пусть ты будешь со мной, а ему будем платить. Пусть эти деньги ему заткнут глотку. Разве денег жаль? Если я тебя потеряю – никогда больше мне такой человек, как ты, не встретится в жизни. Скоро я стану старухой.

Невольно он говорили так, будто между ними всё уже решено.

— Ты никогда старой не станешь! – закричал он. – И ты не тряпку (смартут) будешь видеть рядом, а мужчину. Дай мне телефон этого человека!
— — — —

На следующий день. Рано утром Гершон набрал номер телефона.

— Оад? Я говорю с господином Оадом Гором?

— Да. Слушаю.

— Как твои дела Оад?

— Слава богу. Как ты? Что случилось в такую рань?

— Пока ещё ничего не случилось. Но может случиться нехорошее. Меня зовут Гершон. И я хочу с тобой поговорить. Нам обоим нужно поговорить. Это нужно сделать скоро – потом будет поздно.

— Ты русский?

— Не русский, а еврей из России – это не одно и то же.

— Мы здесь, в Стране, двадцать лет слышим эту песню. Ладно. Увидимся. Скажи по телефону, чего хочешь.

— Если б можно было по телефону, я встречаться с тобой бы не стал. Ты ведь не девушка.

И они встретились. Они встретились на Центральной Автобусной Станции (Тахана Мерказит). Там у входа есть кафе. Там они и сели, заказавши по чашке кофе. И закурили.

Гирш очень долго молчал, потому что у него на душе вдруг стало нехорошо. Он смотрел на этого сорокалетнего крепыша, и ясно видел, что с ним один на один не сладишь. И на испуг его не возьмёшь. Былые драки — отчаянные, юные — пролетели перед ним, будто отрывки из старого кино. С недоумением он обнаружил, что ладони его повлажнели, сердце стучит, и, вернее всего, он бледен. Надо было перед встречей выпить грамм сто — для настроения. Эх! Чёрт бы всё подрал. Плохо. Плохо быть старым. И что ты сделаешь с женщиной, которая тебя на двадцать лет моложе? Для чего ей такая тряпка? А ну, веселей! Веселей! Но ему было не весело. Совсем было невесело.

— Если можно, покороче. Я на работу опоздал из-за тебя, — сказал Оад.

— Я очень постараюсь покороче, но это от тебя зависит. Оад, оставь в покое женщину, которую зовут Менора Концель, ты её хорошо знаешь. Её оставь в покое и её сына тоже. Их обоих оставь в покое. Но мне нужны гарантии. Какие гарантии? Это уж твоё дело, а мне нужны надёжные гарантии. Если не согласен ты – жди неприятностей. Всё понятно?

Парень совсем не испугался или виду не подал. Он улыбнулся:

— Ты сумасшедший. И эта шлюха всегда была сумасшедшей. Меня ничто не удивляет. Иди домой дедушка. Выпей русской водки. Тебе выспаться нужно.

Гирш улыбаться не стал, а тихо поставил чашку на блюдце. Потом он взял правой рукой человека за лицо и слегка толкнул – тот едва удержался на стуле. Гирш отпустил и смотрел ему в лицо. Приём этот — устрашающий — был ему хорошо знаком и памятен, и он его выполнил легко.

— Вызывай миштару, парень. Они не успеют приехать, как ты покойник.

Но парень совсем не испугался. Он спокойно взял из вазы салфетку и вытер лицо. И закурил новую сигарету.

— Почему у тебя руки потные? – он сплюнул. — Вижу, что ты сумасшедший. Слушай! Жаль, но Менора заплатит за это ещё тысячу шекелей в месяц. Больше ничего не будет. Понимаешь? А если я сейчас вызову миштару, так будет следствие. Где твоя голова? Я на следствии покажу, чего ты от меня добивался. Вызовут её, вызовут и мальчишку. Он всё узнает. Все всё узнают. Весь город. Ты этого добиваешься? Если именно этого, тогда у тебя проблем нет.

Гирш молчал.

— Чего молчишь? Я сказал тебе, что на работу опаздываю. Могу идти?

— Убирайся!

— Спасибо, господин, что отпускаешь меня живым и здоровым. Позаботься о своём драгоценном здоровье. Как бы у тебя инсульта не случилось. Я гляжу, ты весь от злости покраснел… и даже посинел, — подлец смеялся.

Потом он положил на столик двадцать шекелей и ушел.
— — — —

Значит, тебе шестьдесят пять лет, и тебя, как щенка умыли, и ты будешь молчать. Здорово! Руки тряслись и дыхание останавливалось. Сейчас выпить надо! Нет. Нельзя сейчас пить. Но если пойти и просто его припороть? Если у подъезда вечером…. Нет, это не выйдет. Нужно наверняка, а наверняка не получится. По-другому как-то. Где твоя голова? Где твоя голова, чёрт тебя подери? Где твоя голова?

Гирш остановил такси.

— Водитель, шалом. Довези меня до промзоны. Там, центр фирмы «Оранж». Небоскрёб. Знаешь?

— Шалом. По счётчику, господин?

— Как тебе лучше, так и считай.

— Что случилось? С тобой всё в порядке, господин? — спросил таксист.

— Жарко очень. Не беспокойся. Всё в порядке.

Он вошёл в стеклянную дверь и, оказавшись в сияющем зале, вздохнул прохладой бесшумно работавшего мазгана (кондиционер).

— Извини, мне нужно говорить с Ариэлем Концелем. Ариэль Концель. Он работает здесь. Пакид (клерк).

— Сейчас я его позову. У тебя жалоба, господин? Какой у тебя аппарат? Или ты купить хочешь? – спросила девушка.

— Нет. У меня к нему дело. Срочно. Извини, но прошу тебя, вызови его побыстрей.

Минут через пять вышел громадного роста, бритый наголо, совсем молодой с виду парень в белоснежной сорочке с закатанными рукавами.

— Я слушаю. Ты хотел говорить со мной?

— Да. Но признаюсь тебе, что я немного плохо себя чувствую. Где-то присесть надо, мальчик. Так это ты Ариэль Концель?

— Нава, принеси холодной колы! Или ты воды хочешь? Быстрей, Нава, человеку плохо!

— Луше холодной воды.

— Не нужно колы. Воды принеси, Нава! Садись, мой господин. Что это с тобой? Кто ты?

— Я твой друг, мальчик. Какой ты громадный, — Гирш улыбнулся. – Ты служил в ВДВ?

— Почему в ВДВ? Я служил в ПВО. Радиолокация.

— Так ты компьютерщик?

— Сейчас учусь в Университете. Ты кто?

— Слушай, парень. Это очень серьёзно. Ведь ты мужчина. Но скажи сперва, ты любишь свою маму?

— Это нехороший вопрос. Чего ты хочешь от мамы моей?

— Меня слушай! Ты знаешь человека по имени Оад Гор? Примерно, он маме твоей ровесник.

— Оад? Конечно, знаю. С детства знаю его.

— Так вот, слушай. Этот человек шантажирует твою маму. Понимаешь? И я к тебе приехал….

— Шантажирует? Этот вшивый? Откуда ты знаешь это?

— Мне мама твоя рассказала вчера.

Парень схватился за голову.

— О, проклятый урод! Я ему печень вырежу!

— Ты успокойся. Ты знаешь, чем он шантажирует твою маму?

Минуту помолчав, Ариэль сказал:

— А! Теперь я понял. Так она думала, что я не знаю. Но он-то, проклятый скорпион, так не думал! И много он требует от неё?

— Уже много лет она платит ему. Очень много. Почти всё, что получает с торговли в кафе. И она в отчаянии. И она меня просила заступиться. Да только он пригрозил мне, что тебе про всё расскажет, и я не знаю, что делать. Убить его хотел, да не уверен был, что выйдет наверняка. Постой. Так ты это знаешь, о чём я?

— Да это о том, что он — мой биологический отец. А мне на это плевать. Он мне — никто. Они оба думали, что я не знаю. А я давно знаю. И папа знал об этом. Он мне рассказал давно, ещё я в школе учился. Это все знают. Все соседи наши. Папа болел, но это никого не касается. Он не обижался на маму мою. Не на что было обидеться. И он знал, как мучается она. И мне велел молчать. Оад, чтоб его имя вычеркнуто было, тоже знает, что это всем, кроме неё, известно! Бедная мама моя! О, Всевышний! Что делать мне теперь? Скажи, господин…. Скажи мне, пожалуйста….

— Что?

— Много он получил уже с неё? Она плакала, мучилась?

— Не знаю сколько, но много. Она при мне не плакала. Нет. Вчера заплакала она, когда решилась меня просить о помощи.

— Всё вернёт. Всё до агоры вернёт нам, подлый ублюдок!

Гирш положил парню руку на плечо.

— Пусть это она сама решит. Пропади они, эти деньги, если она их не захочет. Разве не так?

Они долго смотрели друг на друга.

— Ты, кажется, хороший человек. Скажи, чего ты хочешь от моей мамы, — бледнея, спросил Ариэль.

— Ариэль…. Арик…. Чего я хочу от неё — того я ей ещё не сказал. Но я хочу сказать ей, что я….

— Сколько тебе лет, господин?

— Зови меня Гершон. Мне шестьдесят пять лет. Но, мне показалось, что я ей понравился, хотя и старый, потому что мне она поверила и меня просила заступиться за неё. Да только я сам не смог. Трудно сладить с таким подлецом, а я старею, и… вот, не смог. И я понял, что выручить её не смогу и секрет этот сохранить не смогу. А убить его…. Я не уверен был. И я вот – решил тебе рассказать.

Гершон держал Арика за руку.

— Мальчик…. Дорогой мой мальчик…. Послушай!

— Что, Гершон?

— Поедем сейчас к маме. Поедем к ней и всё расскажем ей.

— Скажи мне, ты её мужем хочешь быть?

— Я хочу. Да я не знаю, хочет ли она. Нет, Ариэль, мальчик мой! Я знаю – она хочет.

— Поедем! – сказал Ариэль. – Поедем к ней. Пусть она обрадуется.
— — — —
Вот и всё.

О мирных переговорах.

В дополнение к моему ответу другу о переговорах с террористами
Я об этом в своём журнале пишу в сотый раз.

В 1917, в декабре мой отец находился в казарме Московского кадетского корпуса — я не помню, к сожалению, Первого или Второго. Юнкера (там ещё было и юнкерское училище) и кадеты — это были немногие из тех, кто оказал вооружённое сопротивление злодеям, захватывавшим тогда власть в России.

Штурмовали казармы балтийские матросы, дезертиры и красногвардейцы. Не знаю, как сейчас, а прежде, в моём невозвратном детстве, отец мне показывал мемориальную доску с надписью: «Здесь матросы, солдаты и бойцы Красной гвардии сломили сопротивление контрреволюционных юнкеров и кадетов». И он сказал мне: «Мишутка, это в мою честь».

Отцу в 1917 году было 17 лет, и он был уже за бои в Восточной Пруссии георгиевским кавалером. Но были в казарме и дети от четырнадцати лет. У них не было в достаточном количестве боезапаса, поэтому они по-суворовски с криком «Ура!» делали постоянно вылазки и ходили в штыковую. Вся мостовая перед зданием Корпуса была устелена чёрными матросскими бушлатами — так они дрались за родину свою.

Но пришёл «дядька» — старослужащий солдат, который за ними присматривал, и сказал:

— Господа, вода отключена, продовольствие и патроны на исходе. Вы не удержитесь. У меня есть комплекты штатского платья. Извольте переодеваться и уходить, кто по крышам, кто чёрным ходом.

Отец оказался в числе оставшихся в живых и вскорости, после расстрела моего деда-священника в 1918 году бежал на Дон к Деникину.

Вот стихи Галича по этому поводу:

…Из окон, ворот, подворотен
Глядит, притаясь дребедень,
А суть мы потом наворотим
И тень наведём на плетень.

Но катится снова и снова
«Ура!» сквозь глухую пальбу,
И чёлка московского сноба
Под выстрелы пляшет на лбу…

Когда сам я стал матросом (советским) и после первого рейса в форме приехал в Москву, моя бабушка (с еврейской стороны) была формой моей сильно испугана. Но потом спросила:

— А где же твоя бескозырка, Мишутка?

— Ба, это форма гражданского флота.

— Ну, слава Богу! — сказала она.

В форме же военного флота она никогда не видела меня. Действительно, слава Богу!

Дай же мне этот неведомый Бог драться, как мой отец, с тиранами на той войне, которая уже собирается грозными тучами над горизонтом Ближнего Востока! Человек немолодой, но я бы с честью дрался.

А вы говорите: «Переговоры». Нет! Не следует со злодеями никаких переговоров вести. А следует с ними драться насмерть.

Не хотите драться — вы их законная пища. Злодеи питаются сторонниками мирных переговоров.

Вот вам и всё.

Про любовь
Есть одна женщина, которую я люблю. Я ни разу ей не изменил в сердце своём. И никогда не изменю, пока способен любить, а эта способность, если она свойственна человеку, не покидает его никогда — до его смертного часа.

Однажды, на заре эпохи Всемирной Паутины, я познакомился с одним энтузиастом компьютерного дела, Интернета и всего, что к этому прилагается. Он мне сказал, что теоретически уже сейчас можно создать такой аппарат, который позволит его владельцу пережить виртуально, но по ощущениям и переживаниям совершенно реально, всё, что связанно с любовью к женщине — всё духовное и всё физиологическое, всё естественное и всё противоественное, словом, абсолютно всё.

Тогда я спросил:

— И можно таким образом пережить неразделённую любовь?

Удивлённо он спросил меня:

— Но зачем?

Быть может, я ответил ему не вполне для него ясно, потому что он был простой парень, без затей. Я сказал:

— Один хороший писатель как-то написал, что море и любовь не терпят педантов, — я имел в виду Александра Грина, его повесть «Алые паруса».

Насколько я понял тогда этого компьютерщика, создать аппарат, способный имитировать неразделённую любовь невозможно. Слава Богу!

И я думаю, что единственная любовь к женщине, которая стоит того, чтобы взять в руки оружие и сражаться насмерть за неё и в её честь — любовь безответная, неразделённая, потому что такая любовь бескорыстна.

Никогда не изменю этой любви, которой неведомый Бог за что-то меня благословил!

О судьбе моей родины в связи с дурацкими выборами
Этот текст я помещу в обоих журналах — то есть в журнале beglyi2012 это появится тоже. Без ката — уж не обессудьте.

Собственно о сегодняшних выборах сказать мне совершенно нечего. Я, однако, напишу о России. О судьбе России. России, которая с момента своего образования являлась источником колоссальной культурной, эмоциональной и нравственной энергии — больше в России нет ничего ценного. Всё остальное — шелуха.

Россия никогда не была, сейчас не является и никогда не будет великой державой в том смысле, который принято вкладывать в это словосочетание. России, о которой вынужденно и униженно писал Пушкин в стихотворении «Клеветникам России», собственно, никогда не было. Но была Россия Пугачёвского бунта, Россия «Капитанской дочки» и Россия пушкинских и гоголевских «Бесов». И, конечно Россия «Бесов» Достоевского. И об этом — известное стихотворение Лермонтова, которое я приведу здесь полностью — ни у кого голова не отсохнет, если он подумает над его содержанием, которое со школьной скамьи каждому россиянину полагается знать наизусть:

Люблю  отчизну я, но странною любовью.
Не победит её рассудок мой.
Ни слава купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни тёмной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю — за что, не знаю сам —
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям.

Просёлочным путём люблю скакать в телеге,
И взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, мечтая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень.

Люблю дымок спалённой жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме, средь жёлтой нивы
Чету белеющих берёз.

С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно.

И в праздник, вечером росистым
Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужиков.

Я решился выделить петитом самое, с моей точки зрения, значительное в этой отчаянной декларации одного из величайших русских патриотов. И я позволю себе смелость предположить, что нынешние патриоты — например, А. Проханов, Жириновский и им подобные — даже и помыслить не в состоянии, о чём думал Лермонтов, когда он это писал накануне трагической смерти.

Слава купленная кровью — Несомненно, Лермонтов имел в виду кровь, пролитую не врагами России, а кровь ни в чём не повинных граждан России, проливавших свою кровь на бесчисленных войнах в качестве заложников нелепой цезаристской, имперской идеи, зародившейся в романтическом воображении маменькиных сынков с фамилиями древних русских бояр и обрусевших потомков скандинавской, татарской, немецкой и французской знати, которые понятия не имели, да и думать не желали о том, что такое русский народ, и каковы подлинные национальные интересы огромной страны.

тёмной старины заветные преданья — Национальная история России столько раз переписывалась политическими спекулянтами, что сегодня в ней невозможно дикую фантастику отличить от очевидности, а нам это всё, хоть трава не расти.

И последнее — самое важное:

Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужиков.

Это — самое главное в декларации Лермонтова. Потому что, если вы, гады, мужиков этих не любите, такой России не любите — так вы русофобы. Это так же, как, если б я, еврей, не любил еврейскую пляску под пение Хава нагила — я б тогда не еврей был бы, а юдофоб:

Давайте веселиться!
Давайте радоваться и веселиться!
Давайте петь и веселиться!
Давайте проснёмся с радостью в сердце!

Вот это о нынешних выборах очередного кровопийцы.
— — — —

И я со свойственной мне наглостью старого графомана в этой связи приведу своё собственное стихотворение о том же:

Вы, ребята, хотели Россию — великую, дикую —
Подогнать под какую-то куклу безликую.
И в Москве вы хотели устроить Швейцарию,
А Тамбов чтоб вам пел итальянские арии!

Только, братцы, у нас от Карпат до Находки
Поезда, как известно, плетутся неходко,
И дороги у нас — непролазная глина,
Тугодойка упрямая наша скотина.

От жары нашей рельсы чугунные тают,
А мороз аж за самое сердце хватает.
Вы читали у Блока, что Русь — это тайна?
Ах, поверьте, он так полагал не случайно.
Ах, зачем, господа, вы об этом забыли!
Ах, признайтесь — вы нас никогда не любили1

И сегодня, когда мы победы не ждём,
И когда стороной нас обходит удача,
И на светлую Пасху мы мёртвую пьём,
А девятого мая мы попросту плачем —

Так задрочены мы, заморочены,
Замудоханы, вашу мать!
Но в сердца нам голгофские гвозди вколочены,
И сердца наши не разорвать!

Смерти нет! Это мы навсегда улетаем
В небо ясное с тёмной земли.
Наша горькая русская песня хмельная —
Вот и всё, что мы здесь вам оставить смогли!

Ночи Кабирии
Сегодня, вернувшись с работы, я сел к компьютеру с чашкой чаю, не зная, собственно, зачем. Посмотрел прогноз погоды. Какие-то новости — повсюду неспокойно, да уж все к этому привыкли….

Потом почему-то набрал в Гугле «Ночи Кабирии» — недавно с кем-то был разговор об этом фильме. И вдруг: «Ночи Кабирии» — смотреть онлайн». Смотреть фильмы я не умею — скачивать не получается. А тут, хотя скачать-то не получилось, а фильм я посмотрел. Вот эта ссылка http://my-hit.ru/film/8330/online . Я пил чёрный чай, непрерывно курил и… знаете, что, друзья? Я плакал. Плакал.

Что я за идиот! Никогда ничего подобного у меня и во сне выходило, и не получится в будущем, а времени, пока голова ещё работает, совсем остаётся не много,  — но нет, не получится! Не выйдет! А ведь долгие годы писал я именно об этом — об этих людях, о таких ребятах, о таких женщинах, именно о них. И всё, что я написал в этом журнале или вне журнала — одного взгляда Мазины не стоит, одного движения её лица, одного слова.

И я смотрел, как она кричит: «Ничего не изменилось! Ничего не изменилось! Они всё наврали! Мы все остались такими, как были прежде!».

А потом она идёт одна тёмным лесом и тёмной дорогой. И вот — уж она не одна. Толпа весёлых молодых парней и девушек окружили её, улыбаются ей — они, видно, возвращаются с пикника. И одна девушка ей говорит: «Добрый вечер, сеньора!».

И Кабирия улыбается сквозь слёзы своей неукротимой, детской, доброй улыбкой, полной надежды.

С начала семидесятых сорок лет прошло. А я всё живу, не умираю. И фильм этот живёт. Но я умру, рассказы эти мои забудутся. А фильм с Джузеппой Мазиной, снятый давным давно Феллини, никогда не умрёт.

Вы только посмотрите: http://my-hit.ru/film/8330/online ! Ещё есть в этом дурацком мире от чего заплакать — не злыми, а наоборот добрыми, то есть, настоящими слезами!

День рождения
Ловили камбалу у Лабрадора. Над Канадой синего неба я что-то не припомню — всегда там штормило. Это было так давно, что сети вытрясали ещё вручную. Видите, какой я старый?:)).

Вахта на палубе была восемь через восемь (часов). Эта каторга вспоминается мне сейчас, будто чей-то дальний окрик:

— Здорово, братишка!

И вот, я ответил сейчас через бесчисленные злые годы:

— Здорово, братишка!

Уже было к четырём и на Востоке светлело. И я сказал дрифмейсетеру (ещё не дрифмастер говорили, а дрифмейстер):

— Попроси у старпома по сто грамм — уже рук не чую.

— Спирта нет, братишка. Чифир заварим скоро — до смены минуты остаются. Держись.

Голосом второго штурмана прогрохотало:

— Внимание членов экипажа!  Второй вахте — приготовится к заступлению.

А потом вдруг:

— Матросу Пробатову! Срочно прибыть в каюту старшего помощника капитана!

— Что ж, и не переодеться что ли?

— Сказали тебе, срочно! — крикнул плотник. — Шевелись. Ещё сейчас по шее получишь.

Старпом в каюте пил чай. И, когда я , стукнув кулаком в дверь, споткнувшись о комингс, вошёл, и тепло блаженно охватило меня нежными ласковыми ладонями — он неожиданно сказал мне:

— Мишка, садись. Так. Бутылка водки. «Московская». Дальше. Банка шпрот. Банка тушёнки. А это колбаса краковская. Всё. Здесь распишись. Забирай.

Я был мокрый насквозь, рука тряслась, и, расписываясь в ведомости, залил бумагу водой.

— Осторожней, ты!

— Слышь чиф, а это что? Почему?

Старик (тогда всякий сорокалетний человек мне виделся стариком) с улыбкой глянул мне в лицо:

— У тебя День рождения. Память отшибло? Ну, ты это…. Веселей! Трюма полны. Последний стакан бочек накатываем и идём к базе. Трое суток ходу. Я кепу скажу, чтоб тебя на руль не вызывали. Только, гляди у меня, салага, в карты не играй! Отоспишься. Постой. Вот, сложи это в авоську, сам я плёл, а домой придём, жене отдашь, вроде от меня подарок. Следующую вахту — свободен. С какого ты года?

— С сорок шестого.

— Двадцать два, значит. Ну иди, переодевайся. Третьи сутки не сплю, голова уже не варит.

И я сказал:

— Спасибо, товарищ старший помощник капитана!

— Добро!

Я вышел с авоськой на ботдек и спустился вниз. Мы держали вразрез волне, которая всё усиливалась. Я оглядел свирепый, седой, беснующийся простор Океана и подумал, что мне уже двадцать два года — скоро стану стариком, а жизнь получается какая-то дурацкая, и в кубрике сейчас играют в «двадцать одно», а ведь сотню проиграешь — злее будешь на работе. Вздохнул и ушёл в кубрик.
— — — —

Пока я это писал со мной рядом сидел Александр Иванович Волков, мой боцман, о котором я много рассказывал в этом журнале. Это он сказал две великие фразы: «Легко бывает только дуракам» и «Бояться — опасно».

— Дядя Саша, ты здесь не кури — жена станет кашлять.

— Так я же с Того Света. Она не почует этого дыма. Э! Да это ж Инка Архангородская! А я гляжу — смахивает на Элизабет Тейлор. Так ты на ней женился?

— Да. А ты знал её?

— Знать не знал, а один раз видел.

Мы потом с дядей Сашей ещё кое о чём поговорили. Но сейчас мне нужно уходить на работу. Настоящий-то День рождения вечером будет. К тому же я родился ближе к полночи. В роддоме Грауэрмана. Мама пешком туда шла. Не было тогда ещё регулярного транспорта в Москве — сорок шестой ведь был год.

Что такое, собственно, Русское Православие? По моему глубокому убеждению никакого Русского (или иного национального) Православия не может быть по определению. Но есть Православие как истолкование Нового Завета — так по-русски называют издавна ортодоксальное христианство восточного толка. Русские приняли христианство (его восточный византийский вариант) сравнительно недавно, около тысячи лет тому назад, то есть, гораздо позднее большинства других православных народов — греков, грузин, эфиопов, части балканских славян, болгар, некоторого количества арабов Ближнего Востока и т. д. Поэтому я определённо уверен в том, что искать и слушать современных проповедников Русского Православия не следует. Все они — сознательно или бессознательно — представляют собою политических пропагандистов, отстаивающих возрождение в России институтов имперской власти, потерпевшей крах на наших глазах — безвозвратно. История, подобно велосипеду или мотоциклу, не имеет заднего хода — она непрерывно движется только вперёд, вернуться назад к империи невозможно, хотим мы этого или не хотим. Термин «Русское Православие» появился вместе с идеей Третьего Рима, когда Иван III взял в жёны Софью Палеолог и объявил Москву духовной наследницей Византии. Между тем, неблагоразумно было становится наследником того, кого постигло идеологическое и политическое банкротство, как это случилось с Византией.

Мне кажется, что религиозное возрождение в России невозможно. В первую очередь такое возрождение невозможно в силу стремительного кризиса религиозного сознания, происходящего сейчас повсеместно, во всём мире. Я думаю, что в целом явление это катастрофическое, поскольку взамен религиозной идеологии до сих пор ничего равноценного не предложено, зато с каждым годом всё более агрессивно проявляются опасные тенденции, о которых можно прочесть по этой ссылке: http://beglyi.livejournal.com/20239.html#cutid1 — я там писал о религиозном фундаментализме, :))учтите, что там длинно, но комментировали некоторые весьма осведомленные и образованные люди, попробуйте и Вы это прочесть.

Я не разделяю ни одну из мне известных систем религиозных взглядов. И в то же время убеждён в том, что религия одновременно источник и важнейшая составляющая культуры — любой национальной культуры и мировой культуры в целом. Можно ли сохранить важнейшие религиозные нравственно-этические постулаты в качестве обыкновенных культурных памятников? Это вопрос, на который не может быть ответа. Во всяком случае, религиозные воззрения древних греков, скандинавов, некоторых других народов сохранились именно в таком виде до наших дней, и всякий может и должен с ними познакомиться. Но произойдёт ли то же самое с Иудаизмом, Христианством и Исламом? Произойдёт, мне кажется, если только дикие идеи современных религиозных фундаменталистов окончательно не поставят подлинное содержание трёх реальных религиозных доктрин с ног на голову.

Раз уж Вы у меня спросили, я Вам советую не искать и не слушать проповедников, а познакомиться с первоисточниками. То есть, прочесть, хотя бы по диагонали, Ветхий Завет (в иудейской традиции ТАНАХ), затем Новый Завет — полностью, вместе с деяниями и посланиями апостолов и Откровением Иоанна Богослова. Коран я знаю очень фрагментарно. Но, во всяком случае, есть Коран в русском переводе. Не мешает и его прочесть. Пушкин считал Магомета великим поэтом — этого достаточно для того, чтобы прочесть Коран. И только потом выходить в открытое море различных толкований и комментариев — море это безбрежно. И как в прошлом моряк, я призываю Вас к максимальной осторожности, потому что все существующие лоции в этом море ненадёжны, Вас повсюду будут подстерегать рифы, не упоминаемые в лоциях, и ложные маяки, установленные коварными обманщиками, во все века использовавшими религию в качестве средства в банальном политиканстве.

Вот, что я хочу высказать в качестве заключения: Если Вы ищете Бога, хотите исповедовать первый, ортодоксальный вариант христианства, некогда принятый римским императором Константином Великим, который явился основателем Византийской империи — будьте осторожны. Вы уходите на полторы тысячи лет в прошлое, а это дальняя и опасная дорога.

Мне будет очень жаль, если Вы подумаете так: Вот, какой-то старый еврейский дурак из Израиля меня призывает к национальному предательству. Мой дед по отцу священник Николай Пробатов канонизирован как святой — он был расстрелян в 18 году большевиками за проповедь неподчинения большевистской власти. А мой отец, георгиевский кавалер, и он дрался с красными в составе Деникинской Добровольческой Армии. Я здесь часто об этом пишу, потому что очень этим горжусь.

Быть же израильским евреем мне это совсем не мешает. Отец меня за это никогда не осудил бы. Моя мать — еврейка. Родители друг друга очень любили. И отец очень ценил Еврейское Государство, восхищался нашими победами 1967 и 1973 годов.

Исход Песаха
Друзья, я улыбаюсь:)). Это был хороший праздник! И то, что вы сейчас, как я надеюсь, прочтёте, можно считать шуткой только с одной стороны, но с другой стороны — со стороны, невидимой ни одному здравомыслящему и потому постоянно унылому человеку — это вовсе не шутка, а описание подлинного события.

http://beglyi.livejournal.com/112986.html#cutid1 — вот ссылка, по которой после прочтения этой записи каждый может убедится в том, что автор журнала beglyi в действительности не только лично был знаком и дружен с героями и вождями исхода евреев из Египетского рабства, но был соратником самого великого пророка Моше. В том давнем походе Беглый участвовал, командуя арьергардом еврейского войска, отступавшего со всей массой народа на Юг вдоль Западного побережья Красного моря, и его бойцы приняли в копья атакующую конницу египетского фараона, позволив людям под предводительством Моше успешно начать форсирование и достаточно быстро выйти на Синай.

Минувшим вечером, однако, Беглому приснился Моше. Он был печален. Сидел в своём синайском боевом лагере среди убогих шалашей, неподалёку от Скинии, которая строго охранялась самыми сильными и умелыми из его воинов. Тогда стояла палящая жара. Моше был печален. Он сидел на самом солнцепёке, задумчиво опустив голову.

— О-о-о! Беглый! Мир тебе, дорогой друг! Что слышно? Что слышно в том счастливом мире, что впереди нас на три с половиною тысячи лет? Расскажи мне. Давно мы не виделись. Расскажи мне, как дела в Израиле. Душа моя томится сомнением. А многим из моих людей начинает уже и мужество изменять.

— Не давай сомнению смутить тебя, вождь! Там — через три с половиной тысячелетия — мы живы, и бело-голубой флаг наш ещё вьётся над Иерусалимом и над снежными высотами Голан, и у правого берега Иордана войско наше стоит готово к бою, и граница наша пока ещё нерушима. Есть, однако, тревожные вести, и я за благоразумным советом явился к тебе.

— Пойдём в мой шалаш. Там укроемся от жары. Ты воды напьёшься. Отведаешь манны, что с неба даёт нам Всевышний, а теперь есть и мясо перепелов, которыми Он нас благословил, хотя от этих птиц, греха больше, чем пользы для моих людей. Слишком милосерден наш Господь.

Беглый напился ледяной воды, а Моше расшевелил костерок и стал поджаривать на огне перепёлку, насадив её на наконечник короткого дротика.

— Хорошая вода у тебя.

— Из-за этой воды не видать мне и брату моему Ханаана. Стали люди роптать. Воды им мало здесь. Что ж я поделаю — пустыня. Мне было Всевышним велено сказать скале, чтоб она воды дала народу. А я не выдержал. К народу обратился с упрёком и посохом своим ударил по скале. Вода пошла — много, чистой холодной воды. Напоили и скот и людей. Но Земли Обетованной я не увижу. И это не только моя и брата моего судьба. Ещё многих вождей и военачальников Израиля постигнет та же судьба за то, что не слушали голоса с вечных небес. Беглый, скажи мне, как сейчас сражается Израиль?

— А ты знаешь, что сражения всё идут?

— Как не знать? Для этого не нужно и дара пророчества. Разве я евреев не знаю? Беглый, ты больше Обетованную Землю не покидай.

— Клянусь, никуда не уйду и не уеду, и в Земле Израиля похоронят меня. Хотел бы сражаться за Израиль, да годы не дадут.

— Кто знает? Быть может, и старикам придётся в старые руки оружие взять.

— Моя на то надежда! — закричал старый Беглый.

Ему улыбнулся пророк. И сон пропал. Это уже был йом шиши. Небо в звёздах. Песах закончился.

Ответ Левконое
Левконое написала мне, что Захаров пьесу Шварца «Дракон» упростил и опошлил до плаката. Я ей попытался ответить отдельной записью.

Левконое! Здравствуйте:))! Это верно, что Захаров упростил Шварца — да ведь это была середина 80-х. Начиналась Перестройка, настало время для плакатов. Я всё чаще думаю: «Что плохого и что хорошего?», — это  последний вопрос, который по легенде Чингиз-хан, умирая, задал своему советнику и другу Елю Чу-Цаю. Тот, было, стал докладывать об осаде столицы Тангутского царства, но старик раздражённо остановил его и добавил: «Что хорошего и что плохого в жизни я совершил?». Вопрос этот остался без ответа, хотя Чингиз-хан совершил немало хорошего. Он, для нас показал дорогу с Запада на Восток и принёс на Запад саженцы китайской культуры, которые, как ни странно, в окровавленной земле взошли и хорошо прижились, и всем нам пригодились. На гигантской территории установил строгую административную систему, которой все мы пользуемся и по сию пору. Наконец, он изобрёл регулярную почту, что тоже немаловажно. Но Елю Чу-Цай ничего ему не ответил. Он молчал. Вероятно, ему вспомнились реки невинной крови.
Перестройка. Такой фильм был хорошим началом. Для меня, собственно, Перестройка началась с того, что позвонила мама и закричала: «Мишка, включи телевизор — о Вавилове передача! — и она сказала со слезами. — Неужто их теперь будут судить? Должны же их теперь судить! Я знала, знала, что доживу, а вот отец твой не дожил….» Мои родители ведь были биологами.

Когда же остановилась Перестройка?
Нет! Как ни люблю Вас, как ни стараюсь смолчать, но не могу не возразить: Пьеса всё же очень привязана к этой зловещей троице — Сталин Хрущёв, Брежнев. Сначала ведь Бургомистр преображается в Хрущёва, а потом он становится Брежневым. И Захаров в заключении ясно показал Брежнева и пришедший с ним Застой, когда всем было по лживой видимости — тепло, потому что он сам воровал и другим давал украсть. А с Сахаровым рабам было холодно.  Мне не кажется, что Захаров опошлил Шварца, но он просто сорвал камуфляж.
Шварц пьесу заканчивает предстоящей свадьбой. А Захаров — грядущей смертельной битвой. И дети, в душах которых, за души которых Рыцарь и Дракон будут биться насмерть. Кто знает? Быть может, битва эта вечна. А всё же ложь и зло окончательно никогда не восторжествуют на Земле. И меч Лацелота вечно сверкает и свистит в его руке, хоть и девушка его покинула, и люди отвернулись от него — в фильме Захарова. Люди в тяжкий час снова к нему обратятся, а потом, быть может, они его и покинут снова…..
Историческая перспектива, однако….:)). Но мне такая перспектива нескончаемой битвы — теплей, чем унылый Застой, за утверждение которого сейчас проголосовал миллионорукий российский обыватель.