Гордиев узел Новейшей Истории

Случилось так, что именно на рубеже тысячелетий во всём мире назрела необходимость пересмотра фундаментальных представлений практически во всех областях человеческой деятельности. И там, где конфликты в сферах политики, экономики, идеологии, религии, межнациональных отношений всегда стояли на повестке дня, сегодня это проявляется наиболее резко.  Подвергается переоценке самое нравственное существо этих конфликтов, меняется расстановка сил и намечаются совершенно новые позиции, с которых те, кто ведёт за собой миллионы людей, к этим людям обращаются для того, чтобы их объединить. И ведётся лихорадочная работа по определению новых ориентиров и целей для традиционных мыслительных и массовых общественно-политических движений.
На Ближнем Востоке это очевидно едва ли не в первую очередь. Ничего удивительного — этот регион всегда играл в ходе мировой Истории важнейшую роль. Когда-то это были ворота Великого Шёлкового Пути, Левант. Сейчас здесь — практически никем не контролируемый источник энергетических ресурсов — нефть, которую мировые промышленные гиганты могут черпать, не касаясь своих заветных запасов. И роль Ближнего Востока как контрольно-пропускного пункта на пути мирового товарообмена осталась прежней, поскольку невозможно миновать морские порты восточного побережья Средиземного моря, и здесь одна из наиболее значительных транспортных артерий планеты — Суэцкий канал. И в связи с этим, к сожалению (тяжелейшая проблема современной мировой экономики), — послевоенный Ближний Восток является перевалочной базой, через которую с Востока на Запад и в обратном направлении идут потоки многочисленных неконвенционных товаров — оружие, наркотики, криминальные деньги, подлинный и поддельный антиквариат, несиртифицированные фармакологические препараты и мошеннические медицинские технологии, проститутки и иностранные рабочие (проще – рабы, как и тысячелетия тому назад) и многое другое.
Именно здесь в кратком промежутке между мировыми войнами, в годы английского мандата на Палестину, были тщательно разработаны и опробованы в деле стратегия и тактика террора как новейшего и чрезвычайно эффективного средства ведения войны, в результате чего до сих пор безрезультатны все усилия мировой дипломатии к установлению политического равновесия на планете, и ООН оказалась бессильна выполнить задачи, определённые для неё мировым сообществом.
Помимо всего прочего, на Ближнем Востоке — заповедник для выработки и распространения всякого рода спекулятивных, крайне опасных, провокативных идей, например, религиозный фундаментализм вследствие злокачественного невежества многомиллионного населения здесь набирает силы и атакует мировое сообщество именно отсюда. Здесь воскресают из пепла и получают питательную среду такие исторические реликты, как астрология, колдовство и магия, шаманизм, ясновидение. Даже средневековая Каббала, отвоевав давно утраченные позиции, считается здесь реальным и плодотворным методом истолкования религиозных документов, составляющих идеологический фундамент современной цивилизации. Из подобного хаоса легко извлекаются астрономические прибыли, и всякая попытка посягнуть на эту поистине разбойничью добычу пресекается чрезвычайно оперативно, как это произошло, например, в Иране в 1979 году.
Все эти негативные обстоятельства чреваты смутой, войной и разрухой, но с другой стороны дают основания надеяться на стремительный рывок вперёд, поскольку велико и стремление найти выход из тупика. В каком направлении могут пойти поиски этого выхода?

Кажется, что в России ближневосточному конфликту не придают серьёзного значения. Об этом мало пишут. Мало говорят – по радио, телевидению. И просто российский обыватель редко задумывается о войне, бушующей где-то вроде бы очень далеко, хотя стоит взглянуть на карту – близко, очень близко, слишком близко от российских границ. Между тем только в Израиле живёт сегодня около миллиона российских граждан, и вряд ли меньше в других странах Ближнего Востока, включая те, с которыми еврейское государство находится в состоянии перманентной и безысходной конфронтации. Почему я здесь упоминаю бушующую войну, вопреки многочисленным информационным агентствам, которые ничего об этой войне не сообщают? Речь разве не идёт просто о борьбе с террором? Но террор в этом регионе имеет форму жесточайшей, войны, принимающей периодически истребительный характер, со всеми вытекающими последствиями, из которых первое, самое скверное – уже выросло и сложилось несколько поколений местных жителей, не представляющих себя без войны. Кроме того, экономика всего региона невольно подчиняется закономерностям этой войны и развивается в русле этой войны. И это же относится к культуре и, что в том краю чрезвычайно важно, к религии – военизировано всё.

Ближневосточный конфликт возник как естественное противостояние народов, одновременно предъявивших права на одну и ту же территорию. Если не забираться в глубокую древность, то вкратце история вопроса такова. В начале 19 века в географической Палестине, которая, помимо современного Израиля и спорных территорий, включает в себя ещё и всю Иорданию, весь бассейн реки Иордан с частью современной Сирии, Юг Ливана и Синай, проживало всего 400 тыс. человек, это вдвое меньше населения современного города Иерусалима, который на Ближнем Востоке далеко не самый многолюдный. Край был экономически и хозяйственно запущен. Каков же был национальный состав его немногочисленного населения? В то время Палестина принадлежала Турции, и немалую часть из упомянутых 400 тысяч, конечно, составляли турки, их администрация, войска, полиция и т. д. Кроме того, там жили греки, армяне, курды, друзы, черкесы (беженцы с Северного Кавказа), многочисленные обитатели христианских монастырей и миссий иных религий, имеющих в Палестине свои святыни. Следовательно, арабов и евреев в Палестине накануне возникновения конфликта было совсем немного. Однако, несправедливо было бы не отметить, что никогда, ни разу — от времён расцвета арабского Халифата до последнего времени — арабы не пытались создать там своё независимое государство. Евреи же стремились к этому всегда, с того момента, как были насильственно изгнаны с этой земли. Ко времени первых кровавых столкновений в начале 20 века многомиллионный арабский народ уже в течение минимум трёх столетий находился в состоянии тяжелейшей культурной и хозяйственной стагнации. Еврейский же народ за века рассеяния накопил мощный интеллектуальный и культурный потенциал. Приток арабского населения начался только в конце 19 века, как раз тогда, когда в Палестину хлынули евреи, спасаясь от сильнейшего рецидива антисемитизма в Европе. Многие из этих еврейских беженцев были состоятельны и, строя предприятия, вольно или невольно создавали условия для массового переселения в Палестину арабов, которые в сопредельных арабских странах и повсюду, где они жили под турецким суверенитетом, находились в бедственном положении. К этому времени относится возникновение сионизма как окончательно сформулированной системы взглядов на еврейский вопрос. Первоначально предполагалось, что еврейское государство будет служить в регионе фактором стабильности, культурного и экономического возрождения.
Каковы же причины конфликта, который, неуклонно нарастая с начала 20 века, к  концу Второй Мировой Войны принял уже характер боевого противостояния, так что в 1948 году разразилась кровопролитная война, развязанная коалицией арабских держав? Результатом этой войны, для арабских стран совершенно неудачной, явилось то обстоятельство, что еврейское государство образовалось не в тех (весьма тесных) границах, которые утверждены были решением Генеральной Ассамблеи ООН, а в тех границах, которые на тот момент еврейское руководство по логике победителя сочло безопасными, в арабском же мире новые границы расценивались как наглый и недолговременный захват.
Итак, о причинах конфликта. Они серьёзны, но их вряд ли достаточно для того, чтобы непрерывно лилась братская кровь. Прежде всего, это упорное желание великих держав контролировать Ближний Восток, не давая народам, населяющим этот регион, отстаивать общерегиональные интересы. Умелая пропаганда в течение целого столетия привела к тому, что само это словосочетание — общерегиональные интересы — вызывает с обеих сторон яростное неприятие. Между тем, ясно, что общие интересы, которых не может не быть, невозможно отстоять, находясь в состоянии перманентной войны. Второе. Евреи и арабы – две сохранившиеся ветви некогда многочисленной семитской семьи народов – близки по языку, по темпераменту и отлично понимают друг друга в быту. Но это, к сожалению, относится к молчаливым миллионам, а не к малочисленным, но всегда звонкоголосым национальным идеологам, многозначительным мэтрам в области культуры, науки и религии. «Запад есть Запад, Восток есть Восток», — формулировка Киплинга, дорогая сердцу каждого интеллектуала на Западе и на Востоке. Еврейское же государство оказалось неким европейским фрагментом на парадном фасаде Азии, что породило с одной стороны стремление ликвидировать этот чуждый общей композиции фрагмент, а с другой – всемерно его расширять. Вдобавок, идеология в наши дни не в меньшей степени, чем героин может служить предметом прибыльной спекуляции, и эти прибыли оказались здесь под угрозой.
В настоящий момент краеугольным камнем конфликта стало требование арабской стороны образовать на территориях, захваченных Израилем в ходе трёх войн – Шестидневной (67г.), Войны Судного Дня (73г.) и Ливанской войны (82г.), независимое государство палестинских арабов. Однако, палестинскому руководству за несколько мучительных для обоих народов десятилетий, несмотря на значительную материальную и политическую помощь мирового сообщества и всего исламского мира, не удалось создать подобие какой-нибудь, пусть самой дикой, средневековой, однако реально существующей власти. За фасадом палестинских правительственных учреждений скрывается броуновское движение криминальных элементов – не более того. И стоит израильским танкам эти территории покинуть, как там, неминуемо, возникнет самый свирепый, тиранический коммуно-фашистский и частично феодальный режим, вокруг которого, объединятся наиболее значительные группировки исламских террористов, чего, собственно и добивается Я. Арафат.
Автор этих строк два с половиной года проработал с арабами и евреями — там, где они работают вместе – на тяжелейших производствах с рабочим днём часто достигающим шестнадцати часов при совершенно каторжных условиях труда. Исходя из этого опыта, я считаю себя вправе утверждать следующее: Палестинские арабы в подавляющем большинстве заинтересованы в израильском суверенитете, поскольку только Израиль может дать им работу, дороже которой для рабочего нет ничего. Эти люди запуганы, им морочат голову недобросовестные политики и религиозные шарлатаны, но никакой органической ненависти к евреям они не питают и могли бы жить в качестве полноправных граждан еврейского государства, пользуясь всеми правами человека, которые это государство предоставляет своим гражданам. Конечно, в этом случае их национальные права были бы ущемлены, как это случилось с басками, например. Так судила история. Изменить это обстоятельство не в силах человеческих. Покинув же территории, Израиль совершит такое историческое преступление, какого ещё не один юдофоб никогда евреям не инкриминировал. Потому что в этом случае немедленно последует смерть от голода и пули многих тысяч, а вернее нескольких миллионов человек. Оставшиеся же в живых окажутся рабами в государстве, официальной идеологией которого может быть только международный терроризм. Именно о таком государстве идёт речь, такое государство пытается создать ООП во главе со своим энергичным, безусловно, талантливым, но, к сожалению не вполне уравновешенным психически и не всегда чистым на руку председателем. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Однако, предотвратить подобное развитие событий никак нельзя, действуя издалека, например из-за океана. Это можно решить только на месте и теми средствами, которые есть в распоряжении единственного на Ближнем Востоке демократического, правильно административно организованного, экономически жизнеспособного и культурно развивающегося государства. Однако….

Вряд ли Александр Македонский был суеверен, но, как большинство тиранов легко приходил в раздражение. Считалось, что человек, нашедший способ развязать этот хитроумный узел, станет владыкой Азии. Фригийский царь Гордий, не имея возможности или смелости противостоять великому завоевателю, вероятно, показал ему диковинку не без тайного умысла. Возможно, он наивно надеялся, что, как не сумеет Александр развязать узел — ему придётся затею свою оставить. Но молодой македонский царь к идее мирового господства относился очень серьёзно. Обнаружив что знаменитый узел – не что иное, как надувательство, он разрубил его мечом. И показал всем ловко спрятанные лыковые скрепы, которые не давали возможности развязать узел нормальным способом. И так, он напомнил всем маловерам, что глобалистская идея есть нечто вполне осуществимое, никакие измышления заинтересованных оракулов эту идею не опровергнут.
К сожалению, а вернее всего – к счастью, могущественная держава, претендующая в наши дни на мировое господство, не в состоянии выдвинуть деятеля, подобного Александру. Дело в том, что узел, завязанный сейчас на Ближнем Востоке, вовсе не фиктивный, он настоящий и разрубанию мечом не подлежит. Его нужно распутывать и распутывать очень осторожно.

(Октябрь 2003)

Человек, который живёт вечно

 

 

(2005, 9 – 11 мая)

Возраста своего я не знаю, потому что в годы моего детства и юности люди нашего племени ещё не умели складывать большие числа из малых. Считали по пальцам на руках. Длинное же время считали по суровым и мягким зимам, которые в те времена ещё правильно чередовались на нашем, северном берегу Великого Моря. На каждые три злых зимы приходилось, как правило, две добрых и это была череда. И никто ещё не додумался сосчитать смены молодых и старых лун в небе, а затем образовать из них годовой круг. Человеческая жизнь от рождения до смерти, если только он не слишком заживался на белом свете, или в море не погибал, или на охоте, или его кто-нибудь не убивал – такая счастливая жизнь укладывалась в десять или двенадцать черёд. Мне известно, что за четыре череды до моего рождения один человек, его имени я не помню, нанизал на длинный конский волос множество ракушек, у каждой из которых было своё место, и сумел сосчитать количество рыбы, необходимое всему племени для того, чтобы дотянуть до весенней путины. И он придумал считать добытую рыбу полными лодками. Это было очень просто. Лодка полна уловом, но ещё не может затонуть при спокойной воде. Таких лодок, особенно, если минувшей зимой охота была неудачна, обязательно должно было быть заготовлено к ураганам грядущей зимы не меньше, чем у пяти человек пальцев на руках. При этом он точно учёл, насколько живая, только что добытая рыба тяжелей и крупней рыбы, уже готовой, провяленной на совесть и насколько больше готовой рыбы вмещается в лодку. Этот человек был мудрецом. Умер он, однако, в голодную череду, на которую всего одна добрая зима пришлась вместо двух. Умер, потому что его никто не стал кормить. Потом люди вспоминали о нём со слезами, да поздно было.

Когда от моего рождения на свет прошло три череды я должен был стать мужчиной. Все люди нашего селения собрались на берегу, и там мои ровесники соревновались в плавании, борьбе, беге, скачке верхом, гребле, метании копья и стрельбе из лука. А потом каждый подбегал к той девушке, которая нравилась ему и, как она ни отбивалась, должен был утащить её в лес, а там сделать своей женой. Если же какая-нибудь девушка нравилась сразу нескольким парням, за неё нужно было биться. Если в такой схватке парень погибал, хотя и бились без оружия, не принято было горевать. Ему невеста уготована в селениях добрых духов. А если случалось, что кого-то просто калечили – племя должно было кормить его до конца дней – только это правило никогда взаправду не исполнялось, и человек всю жизнь питался объедками. Но сильнее меня среди молодых не было у нас никого, поэтому к той девушке, которая мне нравилась, а все знали её, никто не подошёл, и она быстро убежала от меня туда, где мы уж давно договорились встретиться с ней. И у нас с Соли не было в тот день любовного поединка, потому что она давно была моей. Просто мы убежали в лес и там любили друг друга, совсем ни от кого не таясь, и не вздрагивали, замирая от треска каждого сучка или шороха листвы. Да, так звали её, Соли – солнечный зайчик, а меня тогда звали Тортогай – быстрый камень. Когда мы обнимались с ней в тот день во влажной траве, в тени густых зарослей, она шепнула мне, что сейчас – так показалось ей – в её чреве зародилась новая жизнь. А, возможно, она ошиблась. С того дня мы уже никогда не виделись.

Когда мы медленно шли в сторону селения, уже темнело, и нам послышался сперва смутный, тревожный гомон и дальние крики. Эти крики всё усиливались. Теперь мы ясно различали, как тонко голосят женщины и яростно рычат мужчины. И ещё топот конских копыт, подкованных, какие бывают у настоящего войска. И скрежет железа. И свист стрел. И мы остановились.

— Я пойду туда, а ты останешься здесь, пока битва не будет окончена. Выйдешь к дому только тогда, когда враги будут перебиты или уйдут.

— Но я не хочу оставлять тебя.

— И я не хочу, Соли, золотая моя. Но я должен биться за племя, чтобы тот, кто только что получил от меня жизнь, мог бы меня не стыдиться. А ты должна его сохранить, чтоб он продолжал наш род, буду ли я жив или умру. Я хочу, чтобы это был мальчик. Но если это будет девочка, я всё равно уже люблю её. Я знаю, что она будет похожа на тебя.

Когда я выбежал на берег, битва уже заканчивалась. Врагов было очень много, они пришли на огромной лодке с широким парусом прямым, двумя косыми парусами и четырьмя рядами длинных вёсел. Все эти люди были хорошо вооружены. У них были железные кольчуги, остроконечные шлемы и длинные мечи, с которыми они ловко управлялись. И они многих мужчин убили, а кого удалось взять живым, связали одной верёвкой. Молодых и красивых женщин, годных для любви, они тоже связали в один гурт, а сильных и крепких, годных к работе – в другой. Из толпы моих соплеменников мне кричали, чтобы я убегал в лес, но я подобрал брошенное копьё и приблизился к чужим воинам, которые смеялись надо мной, потому что я был ещё слишком молод для настоящего сражения. К одному из них я прыгнул и попытался нанести ему удар копьём, а он, продолжая смеяться, неуловимым движением разрубил древко копья мечом. Он хотел ударить меня по голове рукоятью тяжёлого меча, но я увернулся и стоял, глядя ему в лицо. Этот человек, заросший косматой бородой, закованный в доспехи, с лицом, изуродованным страшным шрамом, одобрительно мне кивнул и что-то сказал на своём языке, обернувшись через плечо к своим. Послышался смех, а некоторые из них так же одобрительно цокали языками и поднимали вверх большой палец правой руки. Мой противник вложил меч в кожаные ножны и, раскинув свои могучие, очень длинные руки, будто крылья невода, стал ко мне подходить. Я махнул несколько раз обломком копья и стал кружить вокруг него. Я хотел ткнуть острым обломком ему в лицо и, если получится, выбить ему глаз. Но он сделал ложное движение плечом, я уклонился, ожидая удара, а в это время подножка сбила меня на прибрежную гальку. Он поставил мне на горло тяжёлый подбитый медными гвоздями сапог, и я не мог повернуться. Подошли воины, притащили меня к остальным нашим мужчинам и привязали. Всё было кончено – я навеки стал рабом. Так я подумал тогда, но я ошибся, ведь человек своей судьбе не хозяин. И будущее для него тайна. Спустя много лет, в далёкой чужой стране я встретил женщину, которая сделала меня бессмертным. «Ты будешь жить до тех пор, пока живы бессмертные боги в золотых чертогах на вершине великой горы Аркатор», — так сказала она мне. И её предсказание сбылось. Поэтому я и пишу сейчас то, что вы, надеюсь, собираетесь прочесть. Написанному вы можете верить или не верить, но будет лучше, если вы не станете принимать всё это слишком близко к сердцу. Жизнь человека под молчаливыми небесами тем и хороша, что истинный смысл происходящего скрыт от него, и ему ничего в мире непонятно. А тот, кто решил, что уж он всё понял, немедленно оказывается в унылой, бесплодной и бесконечной пустыне, где только мертвые камни и сыпучий песок под ногами, а в них ведь не много смысла.

Меня привязали так, что рядом со мной оказался старый Мэлук, наш знаменитый мореход. Он в молодости настолько далеко заходил в море, что видел острова и южный берег, в существование которого даже не все у нас верили.

— Ты знаешь, что будет со всеми нами, Мэлук?

— Знаю. Будем в деревянных колодках работать на поле, где растёт пшеница, или складывать из камней большие дома, или рыть каналы. Женщины будут тоже надрываться на тяжёлой работе. А те, что красивы и молоды, пойдут в утеху знатным воинам этого заморского народа. Живут они на далёкой южной земле, которая кончается такими дремучими дебрями, куда даже они не решаются слишком углубляться, потому что там водятся чудовища, с которыми ни один охотник ещё не сладил. Эти люди не злы и очень много знают. Попались бы мы в рабство к тем, что живут на островах, никто долго бы не прожил на свете, — старик был спокоен, хотя весь, с ног до головы покрыт ранами, и лицо его заливала кровь.

— Смотри, Мэлук, всех стариков, кроме тебя, они оставили на свободе. Не знаю, как они теперь тут прокормятся. А тебя, почему взяли?

— Потому что я хотел правильно организовать оборону, пытался построить наших воинов, как это принято на войне, чтобы дать врагам достойный отпор. Они видели, что я в войне искушён и думают, что моя служба им пригодится. Но я уже слишком стар, да и драться за чужой котёл с пустой похлёбкой не хочу. Пусть уж меня убьют. Ты им тоже понравился, потому что ты храбрец и очень силён для своего возраста. Сильных и храбрых воинов у них много, но они таких людей уважают, и вряд ли заставят тебя трудиться под ярмом, как трудится бессловесная скотина.

Всех нас, подгоняя древками копий, погнали по шаткой сходне на лодку, где мы должны были усаживаться в самом низу на дощатый настил. Мы уселись тесно, прижимаясь друг к другу, сколько сил хватало, и всё же не все вошли. Человек, одетый поверх доспехов в красный, расшитый узорами кафтан повелительно что-то приказал. Все, кто не вошёл в лодку, были развязаны и отпущены на волю.

— Он сказал, что этим людям покровительствуют добрые духи, с которыми лучше не ссориться, — объяснил Мэлук.

— Ты знаешь их язык?

— Немного понимаю, потому что много лет провёл на островах, а там говорят почти так же.

— А что ты делал на островах?

— Я нанимался кормчим на их суда, которые ходят далеко на Запад за жемчугом. Островитяне добрые моряки и знатно бьются в морском бою, а водить корабли в даль не могут, потому что никто у них по звёздам читать не умеет…. Погоди расспрашивать меня. Ещё наговоримся. Мы в море будем не меньше месяца, и не думаю, что хватит у них зерна и воды, потому что нас ведь не меньше трёх сотен. Как начнёт живот подводить и сохнуть в глотке – тут самое будет время языками молоть.

Это продолжение истории о молодом парне, которого захватили в рабство. История очень длинная. Если помните, одна женщина давным давно дала ему бессмертие. Вот я и встретился с ним, когда был в командировке на архипелаге Контисол. Я это сейчас сочиняю, а потом буду переделывать. То есть, ничто здесь не окончательно. И я не вполне знаю, чем дело кончится.

 

***

Придётся всё же вернуться к самому началу. Началось-то всё с того, что я полетел в командировку на Контисол. Я давно этого добивался, по правде сказать, потому что деньги нужны были позарез, а в таких случаях редакция платит очень много – желающих не сыскать. Там, незадолго до этого, съёмочную группу CNN, четверых человек, среди которых была женщина, выдали наблюдателям ООН по частям – их просто изрубили в капусту.

 

Меня вызвал редактор и сказал:

 

— Слушай, вообще-то, я б тебе деньжат одолжил… месяца эдак на два. Тебе сколько нужно?

 

— Спасибо. Ты настоящий друг. Мне нужно сто тридцать тысяч ротгон и без отдачи.

 

Он тяжело вздохнул.

 

— Это по нынешнему курсу….

 

— Это сегодня утром было пятьдесят шесть тысяч долларов. И выплатить я их должен не позже декабря. Иначе мне придётся ночевать в редакции, но это, понимаешь, ещё не самое неприятное. Вернее всего, я в тюрьме буду ночевать, и очень долго. Описывать-то у меня особенно нечего. Разве казённый диктофон.

 

— Конечно, Михаил, спецкор на Архипелаге нам необходим. С одной стороны. С другой стороны…. Словом, пока всё это не приняло там какие-то определённые формы, я б не решился послать туда….

 

— Да хватит тебе мычать, — сказал я. – Распорядись, чтоб срочно оформляли документы. И мне нужна приличная фотокамера.

 

— Всё, что ты скажешь, будет. Вот, знаешь, никогда я в карты не играл. Что это такое с тобой?

 

— Ну, хорошо, — сказал я. – Вернусь, я тебе всё покажу. Пойдём с тобой в казино «Акула».

 

— Без меня, — он улыбнулся. – Я играю только в лото по воскресеньям. Так ты едешь?

 

— Пока не поздно. А ещё неделя — там уже и пьяной драки не заснять. Такие события никогда не продолжаются слишком долго. Люди устают.

 

— Итак, Михаил! Редакция командирует тебя на остров Контисол. В одноименный город, столицу республики. Надеюсь, понятно, что соваться куда-либо за пределы города….

 

Но я перебил его:

 

— Послушай, Норис, позвони Лиз и скажи ей, что у тебя другого выхода нет. Скажи, что я там тебе необходим. Словом, ты на себя это возьми. Я к тебе, как к старому другу обращаюсь.

 

Мы, с Норисом Трумо, действительно, были старыми друзьями, ещё со школьных лет, и я почувствовал, что он оскорблён. Он очень любил меня и всю мою семью. Он сидел, сгорбившись за своим редакторским столом, слишком большим для такого малорослого человека, как он.

 

— Ты хочешь, чтоб я сказал Лиззи, будто это я тебя толкаю в это пекло?

 

— Норис, я, честно говоря, просто боюсь. Я проиграл деньги, которые оставались после её отца. Это деньги детей.

 

— Ты боишься сказать об этом Лиз, а оставить сиротами Нилли и Рона тебе не страшно?

 

— Норис я не в первый раз в такой поездке. Тут самое главное не думать ни о чём плохом. Кто чего боится, то с тем и случится. Зато я привезу такой репортаж, что все здешние маратели бумаги, а политики тем более, поразевают рты. Я на Контисоле знаю людей, которые во мне заинтересованы. И у меня есть каналы спецслужб – наших и некоторых других. У меня сложилась неплохая комбинация, которая если получится, произведёт эффект хорошего взрыва в парламенте, и в правительстве и в финансовых кругах. Поверь мне. Ничего не случится. А для газеты это очень важно.

 

В общем, когда я спускался по трапу с самолёта в аэропорту Ломари, настроение у меня было дрянь. Однако нужно было заниматься делом. Я взял такси и поехал в отель «Жемчужина Атлантики».

 

— Мне нужен отдельный номер с окнами на море, — пришлось заплатить двести долларов за это условие.

 

Жаль было, однако, не денег, а дела так не делаются. Портье, конечно, немедленно доложил, кому следует, что журналист из Баркарори потребовал номер с видом на море, а поскольку сейчас не самое подходящее время любоваться восходами и закатами, то, вероятно, он выставит на подоконнике условный знак, что, собственно, я и собирался сделать. Дальше последовала следующая глупость, избежать которой я просто уже не мог. Я просто шёл к провалу семимильными шагами. Заказав ужин в номер я спросил у официанта, нельзя ли мне немного скрасить одиночество. Это было нормально.

 

— Каких девушек предпочитает господин?

 

— Пусть будет местная и не слишком молодая. И достаточно полная. Мне просто нужна настоящая толстая контисолка. И не слишком сопливая.

 

Коричневый официант в белоснежном смокинге внимательно посмотрел на меня и сказал:

 

— Я знаю, что вам нужно. У нас есть такая женщина. Карнена её зовут. Вы, господин, её хотите увидеть? — он улыбнулся. — Но несложно было бы найти более удобный способ для того, чтобы встретиться с ней. Её все здесь знают, вы её вызываете как девушку, а она здесь вовсе не работает. Странно это, господин.

 

— Не твоё дело, чего я хочу. Живо позови мне её.

 

— Слушаюсь, господин. Однако. Мы ждём вас вторую неделю. Вы прибыли и ведёте себя очень странно. В таких случаях необходимо выждать несколько дней, а вы начинаете с места в карьер. Вы таким образом выбрали номер, что об этом уже доложили Службе Безопасности, и они установили наружное наблюдение. Разве так делают?

 

— По крайней мере, представьтесь.

 

— Свои меня зовут Весельчак. Слышали про такого?

 

— Да, мне передавали.

 

— И вы хотите уйти в расположение боевиков?

 

— Да. Это нужно сделать сегодня ночью, но сначала я должен кое-что передать Карнене от её друзей в Баркарори.

 

— Сейчас она придёт. Мы по-прежнему верим вам. Но нам говорили, что прилетит опытный человек. Вы очень неосторожны. Ведёте себя странно, понимаете? Решает здесь Карнена, вам это известно.

 

И вот я почувствовал, что напрасно напросился в эту командировку. Я просто не в состоянии был здесь сейчас работать. И я попросил стакан виски и стал ждать, когда придёт Карнена. Она была резидентом нашей разведки на архипелаге. Она могла немедленно отправить меня обратно в Баркарори, если было ещё не поздно, потому что артиллерийская канонада, совсем неподалёку от города, не смолкала ни на минуту, так что я даже не упомянул здесь об этом – это казалось естественным звуковым фоном, будто морской прибой.

 

Прошло минут пятнадцать, пока Карнена появилась. Сразу видно было, что она разочарована. Она предостерегающе подняла полную смуглую руку в серебряных браслетах, которые весело зазвенели.

 

— Я всё понимаю. В таком деле всё случается. Просто мы недовольны, что сюда присылают человека в плохой форме, но это не ваша вина, Михаил. Я вас не стану расспрашивать. Времени нет. Сейчас придёт человек, этот человек очень надёжен, и он проведёт вас, в лес к боевикам. Вас устроит отряд полевого командира Румта? Это человек толковый. Он заинтересован в том, чтобы хоть какая-то информация отсюда доносилась до больших людей на Континенте, в России, в Штатах, в Европе – где угодно. Здесь собираются устроить целый геноцид. Все вопросы будете решать с этим человеком, который сейчас придёт. Меня уже не увидите, я уезжаю в Бонакан.

 

— Этот человек, который должен прийти, он что, замещает вас теперь?

 

— Нет. Он просто вас проведёт в лагерь Румта и приведёт обратно, если это окажется ещё возможно. А я сворачиваю здесь свои дела. Похоже, всё кончено. Здесь будет диктатура, а вмешаться никто не может или не хочет – это уж не моего ума дело.

 

И вот он пришёл, этот человек. Мы поздоровались. Странно выглядел он. Невозможно было определить его возраст. У него были совершенно белые волосы и борода, вернее двухнедельная щетина. Но он казался физически очень сильным и не выглядел по-стариковски. Двигался быстро и, когда улыбался, показывал белые, совершенно волчьи зубы, как у двадцатилетнего парня. Только выражение лица его иногда становилось таким, будто он что-то мучительно вспоминает и не может вспомнить, а это бывает у очень древних стариков.

 

 

 

— Познакомьтесь, — сказала Карнена. — Михаил Пробатов. Журналист из Баркарори. Он известен под псевдонимом Беглый. А это — Соро Гнети. Наш агент. Старый работник, очень опытный. Господа, я вас оставляю. Опаздываю. Удачи вам. Соро, передай Румту, что деньги у Еврея. Не забудь ему это сказать. И скажи, что Еврей жив, человек твёрдый, ничего с ним не случится. А искать его нужно в чёрном квартале. Румт знает, где его найти там. Еврей отдаст деньги, как только пароль услышит, если Румт не забыл его, — она улыбнулась. – Денег хватит месяца на два, если не слишком раскидывать их. Прощай, Соро! — она ушла.

 

— Хотите пообедать? – спросил я.

 

— Так это вы Беглый? А я вас представлял себе немного иначе. Мне казалось, что вы помоложе и…. поздоровей. Выглядите вы неважно, прошу прощения, господин. Мы уходим с наступлением темноты. Я уже обедал. Вам советую плотно поесть и выспаться. Здесь безопасно. В отеле везде наши люди. Труднее всего будет выйти за пределы города. Очень много патрулей. Я, с вашего разрешения, лягу вот здесь на кушетке. У вас есть оружие?

 

— Пистолет. Смит-Вессон, одна из последних моделей. И я неплохо стреляю.

 

Гнети уже лёг на кушетку и смотрел на меня снизу вверх.

 

— Вы мне позволите посмотреть?

 

Я достал из заднего кармана брюк пистолет и протянул ему. Но предварительно вынул обойму и проверил, не осталось ли патрона в стволе. Он улыбнулся этому.

 

— Простите, я машинально.

 

— Вы правильно поступаете. Я ведь не объяснил вам, зачем мне понадобилось ваше оружие. А верить незнакомому человеку нельзя, не смотря ни на какие рекомендации, — он внимательно осмотрел пистолет и вернул мне. – Его надо разобрать и привести в порядок. Где это вы так много стреляли в последнее время?

 

— В тире.

 

— Это хорошо. Практика нужна непрерывная. Но в данном случае такое оружие нам не поможет. Не помешал бы нам БТР. Ложитесь спать, если можете уснуть.

 

Спать я совсем не хотел, а он уснул, как только закрыл глаза. Соро Гнети спал на спине, подложив обе руки под затылок. Дышал он совершенно бесшумно, будто малое дитя. На его лице была причудливая цветная татуировка, как у большинства местных жителей. Но рисунок не был традиционным для Контисола. Вернее всего, он был выходец с Тузанских островов. В центре лба татуировка изображала нечто вроде царского венца или тиары. Ярко-алым цветом. Я всё смотрел на него и диву давался. Что за странное лицо. Лицо человека не то чтоб старого, а просто очень древнего. Такая мелкая сеть морщин, что я сначала их и не заметил. Полные губы тоже были морщинисты. Спящий, он напоминал какой-то экспонат из музея антропологии.

 

Просигналил телефон. Белые ресницы Соро вздрогнули, и я понял, что он проснулся, но глаз не открыл.

 

— Господин журналист, — проговорил в трубке голос Весельчака. – Если у Вас есть деньги, Вы можете их потратить в обществе красивых девушек.

 

— Оставьте меня в покое, — сказал я.

 

— Прошу прощения, господин. Просто это мой небольшой бизнес.

 

— Мне очень жаль, — сказал я.

 

Соро уже снова спокойно спал. Заняться мне было совершенно нечем, и я тоже лёг на диван. Может, усну? Вдруг я услышал, как Соро Гнети что-то невнятно говорит. Он говорил на одном из туземных языков, мне не знакомом. А может быть, это был просто набор слов, как часто случается у тех, кто разговаривает во сне. Вдруг он очень ясно проговорил по тлосски:

 

— Но великая царица! Клянусь твоей божественной красотой. Разве от раба можно ждать истинной любви?

 

Снова поток непонятных слов, а затем:

 

— Пошлите побольше сильных людей к катапультам! Лучники приготовьтесь! Веселей, храбрецы, это последний штурм. Сейчас мы их отбросим, а затем я поведу вас на конную вылазку. Пусть коноводы идут к лошадям и готовят их. Подъёмный мост…. – похоже, мой проводник не совсем в своём уме. Но это случается здесь, на островах, где всегда идёт война.

 

Время тянулось, как резина. Так всегда бывает. В этой работе самое трудное это дождаться темноты перед тем, как начнётся дело. Я незаметно задремал.

 

— Вы хорошо выспались, — проговорил Соро, взявшись за моё плечо. — Спали около четырёх часов. Хотите глоток виски? Это поможет проснуться. Уходим, господин Пробатов.

 

— Зовите меня Беглым. Мне так проще. Есть одно место, господин Гнети, где все меня так зовут.

 

— Я знаю. В Баркарори.

 

— Нет, очень далеко от Баркарори. Я ведь просто дружеское прозвище взял в качестве журналистского псевдонима.

 

— А Беглый – это дружеское прозвище? Интересное это место, где дают такие дружеские прозвища….

 

Мы так переговаривались и быстро шли по совершенно тёмной улице. Фонари не горели. В окнах тоже никто не решался зажечь электричество. Потом мы оба замолчали и прибавили шагу. Я знал, что идти не больше часу. Город невелик. Навстречу нам двигались фигуры патрульных. Их было четверо. Я стал сбавлять шаг.

 

— Наоборот, — негромко проговорил Гнети, — Бегом им навстречу. Вы сейчас молчите. Я сам буду с ними разговаривать.

 

Мы остановились, подбежав к патрульным, которые так вцепились в свои автоматы, будто мы собирались их обезоруживать.

 

— Лейтенант, — сказал Гнети, — свяжите меня немедленно с полковником Тални. – Быстрей, что вы уставились на меня?

 

— Вам нужен полковник Тални? А… я, собственно, не знаю. В штабе его не было. Я оттуда с полчаса.

 

— Вы что, чёрт вас побери, меня не узнаёте? Я капитан Гнети. Свяжитесь с кем-нибудь в штабе и передайте от моего имени, что милях в пяти от берега, прямо на траверзе нефтяных цистерн стоит военный корабль. Один залп и всё взлетит на воздух. Немедленно.

 

— Виноват, господин капитан. У меня нет рации.

 

— То есть, вы выходите в патруль, не имея связи. Вы сумасшедший? Я доложу о вас. Ваша часть, имя и фамилия?

 

— Двенадцатый спецдивизион морской пехоты. Лейтенант Грас. Мне не выдали рацию, господин капитан!

 

— Замечательно. Завтра вас научат нести патрульную службу так, что вы запомните это на всю жизнь. Убирайтесь.

 

— Господин капитан….

 

Гнети сделал движение головой, приглашая меня следовать за ним.

 

— Идиоты!

 

И это было единственное приключение, которое досталось на нашу долю, пока мы не покинули город. Перед нами были тёмные холмы, поросшие колючим кустарником и карликовым дубом. Было абсолютно тихо, если не считать стрекота каких-то насекомых в траве, да изредка вскрикивала ночная птица. Невдалеке, справа от нас, с лёгким шелестом волны, мерцая во тьме, набегали на пологий берег.

Здесь продолжение истории человека, который живёт вечно. Так и повесть, наверное будет называться «Человек, который живёт вечно»

 

— Познакомьтесь, — сказала Карнена. — Михаил Пробатов. Журналист из Баркарори. Он известен под псевдонимом Беглый. А это — Соро Гнети. Наш агент. Старый работник, очень опытный. Господа, я вас оставляю. Опаздываю. Удачи вам. Соро, передай Румту, что деньги у Еврея. Не забудь ему это сказать. И скажи, что Еврей жив, человек твёрдый, ничего с ним не случится. А искать его нужно в чёрном квартале. Румт знает, где его найти там. Еврей отдаст деньги, как только пароль услышит, если Румт не забыл его, — она улыбнулась. – Денег хватит месяца на два, если не слишком раскидывать их. Прощай, Соро! — она ушла.

 

— Хотите пообедать? – спросил я.

 

— Так это вы Беглый? А я вас представлял себе немного иначе. Мне казалось, что вы помоложе и…. поздоровей. Выглядите вы неважно, прошу прощения, господин. Мы уходим с наступлением темноты. Я уже обедал. Вам советую плотно поесть и выспаться. Здесь безопасно. В отеле везде наши люди. Труднее всего будет выйти за пределы города. Очень много патрулей. Я, с вашего разрешения, лягу вот здесь на кушетке. У вас есть оружие?

 

— Пистолет. Смит-Вессон, одна из последних моделей. И я неплохо стреляю.

 

Гнети уже лёг на кушетку и смотрел на меня снизу вверх.

 

— Вы мне позволите посмотреть?

 

Я достал из заднего кармана брюк пистолет и протянул ему. Но предварительно вынул обойму и проверил, не осталось ли патрона в стволе. Он улыбнулся этому.

 

— Простите, я машинально.

 

— Вы правильно поступаете. Я ведь не объяснил вам, зачем мне понадобилось ваше оружие. А верить незнакомому человеку нельзя, не смотря ни на какие рекомендации, — он внимательно осмотрел пистолет и вернул мне. – Его надо разобрать и привести в порядок. Где это вы так много стреляли в последнее время?

 

— В тире.

 

— Это хорошо. Практика нужна непрерывная. Но в данном случае такое оружие нам не поможет. Не помешал бы нам БТР. Ложитесь спать, если можете уснуть.

 

Спать я совсем не хотел, а он уснул, как только закрыл глаза. Соро Гнети спал на спине, подложив обе руки под затылок. Дышал он совершенно бесшумно, будто малое дитя. На его лице была причудливая цветная татуировка, как у большинства местных жителей. Но рисунок не был традиционным для Контисола. Вернее всего, он был выходец с Тузанских островов. В центре лба татуировка изображала нечто вроде царского венца или тиары. Ярко-алым цветом. Я всё смотрел на него и диву давался. Что за странное лицо. Лицо человека не то чтоб старого, а просто очень древнего. Такая мелкая сеть морщин, что я сначала их и не заметил. Полные губы тоже были морщинисты. Спящий, он напоминал какой-то экспонат из музея антропологии.

 

Просигналил телефон. Белые ресницы Соро вздрогнули, и я понял, что он проснулся, но глаз не открыл.

 

— Господин журналист, — проговорил в трубке голос Весельчака. – Если у Вас есть деньги, Вы можете их потратить в обществе красивых девушек.

 

— Оставьте меня в покое, — сказал я.

 

— Прошу прощения, господин. Просто это мой небольшой бизнес.

 

— Мне очень жаль, — сказал я.

 

Соро уже снова спокойно спал. Заняться мне было совершенно нечем, и я тоже лёг на диван. Может, усну? Вдруг я услышал, как Соро Гнети что-то невнятно говорит. Он говорил на одном из туземных языков, мне не знакомом. А может быть, это был просто набор слов, как часто случается у тех, кто разговаривает во сне. Вдруг он очень ясно проговорил по тлосски:

 

— Но великая царица! Клянусь твоей божественной красотой. Разве от раба можно ждать истинной любви?

 

Снова поток непонятных слов, а затем:

 

— Пошлите побольше сильных людей к катапультам! Лучники приготовьтесь! Веселей, храбрецы, это последний штурм. Сейчас мы их отбросим, а затем я поведу вас на конную вылазку. Пусть коноводы идут к лошадям и готовят их. Подъёмный мост…. – похоже, мой проводник не совсем в своём уме. Но это случается здесь, на островах, где всегда идёт война.

 

Время тянулось, как резина. Так всегда бывает. В этой работе самое трудное это дождаться темноты перед тем, как начнётся дело. Я незаметно задремал.

 

— Вы хорошо выспались, — проговорил Соро, взявшись за моё плечо. — Спали около четырёх часов. Хотите глоток виски? Это поможет проснуться. Уходим, господин Пробатов.

 

— Зовите меня Беглым. Мне так проще. Есть одно место, господин Гнети, где все меня так зовут.

 

— Я знаю. В Баркарори.

 

— Нет, очень далеко от Баркарори. Я ведь просто дружеское прозвище взял в качестве журналистского псевдонима.

 

— А Беглый – это дружеское прозвище? Интересное это место, где дают такие дружеские прозвища….

 

Мы так переговаривались и быстро шли по совершенно тёмной улице. Фонари не горели. В окнах тоже никто не решался зажечь электричество. Потом мы оба замолчали и прибавили шагу. Я знал, что идти не больше часу. Город невелик. Навстречу нам двигались фигуры патрульных. Их было четверо. Я стал сбавлять шаг.

 

— Наоборот, — негромко проговорил Гнети, — Бегом им навстречу. Вы сейчас молчите. Я сам буду с ними разговаривать.

 

Мы остановились, подбежав к патрульным, которые так вцепились в свои автоматы, будто мы собирались их обезоруживать.

 

— Лейтенант, — сказал Гнети, — свяжите меня немедленно с полковником Тални. – Быстрей, что вы уставились на меня?

 

— Вам нужен полковник Тални? А… я, собственно, не знаю. В штабе его не было. Я оттуда с полчаса.

 

— Вы что, чёрт вас побери, меня не узнаёте? Я капитан Гнети. Свяжитесь с кем-нибудь в штабе и передайте от моего имени, что милях в пяти от берега, прямо на траверзе нефтяных цистерн стоит военный корабль. Один залп и всё взлетит на воздух. Немедленно.

 

— Виноват, господин капитан. У меня нет рации.

 

— То есть, вы выходите в патруль, не имея связи. Вы сумасшедший? Я доложу о вас. Ваша часть, имя и фамилия?

 

— Двенадцатый спецдивизион морской пехоты. Лейтенант Грас. Мне не выдали рацию, господин капитан!

 

— Замечательно. Завтра вас научат нести патрульную службу так, что вы запомните это на всю жизнь. Убирайтесь.

 

— Господин капитан….

 

Гнети сделал движение головой, приглашая меня следовать за ним.

 

— Идиоты!

 

И это было единственное приключение, которое досталось на нашу долю, пока мы не покинули город. Перед нами были тёмные холмы, поросшие колючим кустарником и карликовым дубом. Было абсолютно тихо, если не считать стрекота каких-то насекомых в траве, да изредка вскрикивала ночная птица. Невдалеке, справа от нас, с лёгким шелестом волны, мерцая во тьме, набегали на пологий берег.

 

 

Непрерывно болит проклятая спина. И если б жил я в XVIII — XIX веках, давно б обзавёлся тростью. Но, говоря уж совершенно откровенно, мне сильно не хватает обыкновенной клюшки – не хоккейной, а, к сожалению, просто стариковской.

Она любила конный строй,
И бранный звон литавр, и клики
Пред бунчуком и булавой
Малороссийского владыки…

Я знаю, что вы улыбнётесь. И кто-то скажет: «Седина в бороду, а бес в ребро», — что ж, я и не отпираюсь. Ну, вы смейтесь, сколько угодно, а думаю, не я один такой и, когда к шестидесяти годам человек одинок, такие размышления вполне естественны. А иногда подумаю: Да ерунда всё это! Разве я перестал быть мужчиной, боюсь кого, в глаза не могу взглянуть?

:)) – вот вам достоверное доказательство того, что я всё равно улыбаюсь.

В случае же с Мазепой никакого подтверждения такому бодрому настроению я почерпнуть не могу, потому что это вымысел Пушкина, его дань романтизму, от которого он избавлялся с заметным внимательному читателю трудом и явной неохотой. И он сам в примечаниях к «Полтаве» уточняет, что настоящее имя дочери Кочубея не Мария было, а Матрёна, давая понять, что к этому любовному сюжету не следует относиться всерьёз.

История же сватовства гетмана к молодой своей крестнице, а у православных, как известно, такие браки церковь строжайше возбраняет, думается, имеет реальный исторический источник. Почему бы и нет? Мятежный гетман был человек бесстрашный, в поступках необузданный, он уже решился на отчаянное дело, терять было нечего, а лично унизить Кочубея было в его интересах, политически. Но, что касается самой девицы – очень сомнительно. Прежде всего, вряд ли она, выросшая при дворе войскового казначея, могла быть так очарована блистанием и громыханием театрального антуража войны, которым Мазепа себя по тогдашнему обычаю окружил. Она с младенчества к этому привыкла. И в отцовском доме, для первой девичьей влюблённости, было множество её ровесников, не менее воинственных, красивых и, конечно, гораздо более пылких, чем престарелый герой, пусть даже и с грозными атрибутами гетманской власти. Правда, есть тут лично для меня одно утешительное обстоятельство, за которое очень хочется уцепиться. Мазепа был поэт. И Пушкин об этом упоминает, и могла же она его за песни полюбить, которые были тогда на Украине достаточно популярны? Да, всё, конечно, быть может…. Только вряд ли, не верится почему-то.

Жаль писать такое, но жизнь её была в опасности, и, во всяком случае, она не могла не понимать, что конфликт отца с гетманом может кончиться пыточной камерой не только для самого Кочубея и его соратников, но и для членов семьи, поскольку речь, помимо всего прочего, шла о сокровищах, укрытых где-то в Диканьке, о чём есть записи в протоколах допросов Кочубея, а члены семьи, дочь в том числе, вполне могли что-то знать и сказать под пыткой. Пытка же в те романтические времена в лучшем случае оставила бы Матрёну калекой, а, вернее всего, её бы замучили до смерти, поскольку в публичной казни не было необходимости.

Да, очень жаль, но её внезапная страсть вернее объясняется именно так. Жаль!

В самом начале этого журнала есть у меня несколько рассказов о капитане Якове Львовиче Вульфе. И там есть эпизод, когда старый капитан конфликтует из-за девушки-буфетчицы с начальником отдела добычи Базы, т. е. со своим непосредственным начальником:

— А ты её спроси, поменяет она меня на тебя?

Она, обнимая своего капитана:

— Не, я от Якова Львовича никуда не пойду!

— Ох, Вульф, ты когда-нибудь доиграешься.

— Ну, давай, возьми меня за рупь – за двадцать….

Вульф нашёл эту девушку, когда она торговала пивом в ларьке на вокзальной площади. Она бы точно пропала, если б он её не увёл оттуда. Девушка была очень красива, и он её отстаивал от всяческих притязаний – и от начальства, и от молодых моряков, и от гнева своей жены, которая засыпала партком письмами о ней.

Однажды, старуха приехала на пароход и, как назло, на палубе застала эту Лариску. Ей, видно, в Кадрах обещали девку не направлять к капитану Вульфу, а он настоял. Он умел добиться своего. Когда жена увидела счастливую соперницу снова на борту его парохода, она решительно подошла к ней и при людях стала осыпать её оскорблениями, а Лариска только, заливаясь жарким румянцем, прямо глядела ей в лицо глазами, полными слёз. Не думаю, что ей было хотя бы двадцать лет тогда. Что ей было делать? Была ли она корыстна? Многие девушки в таких же обстоятельствах бывают корыстны, но это был не тот случай.  Я это знаю, потому что однажды красил фальштрубу, а Вульф и Лариска, меня не заметив, говорили на крыле ходовой рубки. Мне хорошо было слышно, и я не ушёл, а полюбопытствовал. Нехорошо это, конечно, а кто камень бросит?

— Яшка! Хватит тебе себя и меня мучить. Всё равно они нам вот так… не дадут, а можешь за аморалку из партии вылететь.

— Ну, так хочешь? Сейчас иди к старпому, бери у него аттестат, скажи — я велел, и, давай, дуй в Кадры. И прощай, Лариса! Прощай! Хочешь так? Давай!

Она долго молчала. Я слышал, как она шмыгает носом.

— Ну, будет, слышь, будет, — каким-то вдруг незнакомым, некапитанским, ласковым, вздрагивающим от нежности голосом сказал Вульф. – Давай, возьми что ль мой платок. Покраска-то вся сойдёт. Намазалась, как чистый папуас. Дай-ка я вот…. Постой…. Дай-ка…. Лариса!

И вот, я услышал прерывистое, тяжкое дыхание горестной любви. Тогда я уронил на палубу ведёрко и закашлялся. Они ушли.

Чем дело кончилось? Моряки в пивбаре говорили:

— А сдал ведь Вульф свою кралю, сдал. Против лома нет приёма. Тоже, взялся с Обкомом воевать.

— Как сдал, откуда ты слышал? – спросил я через столик.

— Да её уволили по сокращению. Разве ж дадут, суки, человеку воздуху глотнуть? Да никогда в жизни!

Знаю я только, что Лариса уехала в деревню к старшей замужней сестре. А капитан Вульф? Я уж писал о нём. Он развёлся с женой. А спустя недолго, стал пить. И спился. А любовь-то была настоящая, хотя лет на тридцать с лишним был он её старше. Так что по-разному случается.

Я тут в разговоре с одним человеком вскользь упомянул Жанну Иосифовну Кофман, которая когда-то была соседкой моей покойной матери по коммуналке. И вдруг — я вспомнил её! Как много лет я о ней почему-то совсем не вспоминал. И вот, теперь весь вечер я думаю о ней. И вот, сейчас попробую рассказать хоть самую малость, а большего-то я и не знаю о ней, вот что плохо!

Расскажу, что смогу, и как получится. Потому что, когда я набрал в Интернете это имя — а ведь она достойна более осведомленного и серьёзного биографа, чем я, уверяю вас! – когда я, значит, написал в http://www.mail.ru/   её имя, вот первое, что я обнаружил: «….профессор Джин Кофман (Jeanne Kofman)». Оказывается этот профессор, о котором я доселе не имел удовольствия ничего слышать, и по сию пору ищет снежного человека где-то в казахских степях. Возможно это какой-то родственник или однофамилец? Вряд ли.

Ну, я не стану драматизировать. Есть и другие статьи, где ничего не перепутано, а просто очень кратко написано, что Ж. И. Кофман и несколько других энтузиастов работали вместе с профессором Поршневым, пытаясь разыскать на Северном Кавказе этого неуловимого человека, о котором написано очень много, может быть – пусть Жанна Иосифовна меня простит – слишком много. О ней же самой больше ничего я не нашёл во Всемирной Паутине. Я, впрочем, не умею ещё ориентироваться в этих виртуальных лабиринтах.

О снежном-то человеке я, к сожалению, ничего толкового рассказать вам не могу, кроме того, что искали его многие незаурядные люди, его искали просто замечательные люди! Но Жанна Иосифовна, одна из них – великий человек, а это совсем другое дело. Не думаю, чтоб она читала ЖЖ или даже знала бы о его существовании. Но если бы она услышала или прочла, как я её характеризую – уверен, это вызвало бы у неё искренний и одновременно очень ядовитый смех. Она никогда не была скромницей, но очень не любила, как мне запомнилось, высокопарную лексику, которая была мне свойственна всегда – не думайте, что это я только к старости стал проявлять такую склонность. Я не знаю, жива ли она сейчас. Надеюсь, что жива. Она уехала во Францию, и я потерял её из виду. И не знаю, как найти её там, если, действительно, попаду в эту страну – на её родину, которую она любила, как только француженка способна любить. Я однажды сказал в какой-то связи:

— …. весёлая Франция….

— Миша! Что вы такое говорите? Как вы невежественны, простите. Ничего не знаете…. Милая Франция!

Итак, в 1971 году в коммуналке на Лиховом переулке, где жила моя мать, я познакомился с великой женщиной. Как часто случается, я на неё поначалу и внимания не обратил. Мать мне сказала:

— Очень интересная старуха, — моя матушка, помимо самой себя, всех своих ровесников считала стариками.

А настоящее знакомство произошло несколько позднее, при следующих трагикомических обстоятельствах.
Моя мама уехала в Ригу и ушла в море, а я остался жить в её комнате, поскольку поступил в институт. Примерно, через неделю соседка постучала ко мне и просила выйти на кухню, где должно было состояться общее собрание многочисленных жильцов квартиры. Не помню точно, сколько человек, а проживало там, кроме двух одиночек – меня и Кофман – ещё три семьи. На повестке дня собрания стояло два вопроса. Нам предстояло обсудить два заявления.

Первое поступило от гражданки N, которая утверждала, что гражданин NN в ветхой стене коммунального туалета, который Жанна Иосифовна, не обращая внимания на недоумение соседей, упрямо называла уборной, проделал дырочку и в эту дырочку подсматривал за тем, как гражданка N принимает ванную в соседней с туалетом ванной комнате.

Второе же заявление поступило от жены гражданина NN, которая утверждала, что гражданка N в отсутствие своего мужа и двоих детей-школьников приводит среди бела дня к себе в комнату некоего постороннего мужчину, а именно всем известного в доме дворника, который, в добавок ко всему, сам был женат и имел большую семью, и всё это никак, разумеется, не укладывалось в рамки морального кодекса строителя коммунизма. И для того, чтобы разобрать эти наболевшие вопросы, на кухне собралось около десятка совершенно взрослых людей, не считая малых детей и любопытных подростков. И собрание было открыто.

Наиболее социально активная жилица этой коммунальной квартиры…. Сейчас есть такое слово – жилица? Тогда было. И его употребляли даже в официальных документах. И вот, наиболее активная жилица зачитала сразу оба документа и, с согласия собрания, предложила высказываться по существу обоих заявлений сразу, поскольку их содержание было смежным – так она выразилась.

Когда она произнесла это слово, совершенно неожиданно послышался весёлый смех, а следом за ним взрыв отвратительной, истерической, матерной и всякой другой брани, особенно безобразной, так как она исходила из нежных женских уст. Кричали женщины, молодые и старые – все они были в ярости, и все кричали на одну пожилую женщину, которая всем своим видом и повадками сильно отличалась от остальных. Чем же она так отличалась от своих соседей? Ну, во-первых, на ней был великолепный джинсовый костюм фирмы Lee, который по тем временам стоил бешеных денег. Во-вторых, она курила американские сигареты. Но это, как раз, не самое главное.  Её морщинистое, всегда спокойное и в тоже время подвижное в минуты сердечного волнения лицо, улыбка небольших светлых, очень ясных глаз – вот что делало её почти несовместимой с этими людьми.

Она перестала смеяться и, продолжая улыбаться, сказала:

— Я прошу прощения за этот смех. Просто мне пришла вдруг в голову одна книжка. Очень смешная. Конечно, это было не к месту. Но, простите – не могла удержаться. Молодой человек, — неожиданно обратилась она ко мне. – Как вы думаете, что за книгу я сейчас припомнила?

— Двенадцать стульев, — сказал я.

Мы оба говорили, а вокруг нас бушевала буря ругани.

— Ну…. И это уже неплохо. Я же, признаться, вспомнила Зощенко, — её ровный голос безо всякого усилия покрывал визгливый крик несчастных коммунальных фурий. – Между нами возрастная разница так велика, что, думаю, я вполне могу сейчас пригласить вас к себе в комнату на чашку кофе, не рискуя вызвать подозрения в намерении нарушить строгие установления общественной нравственности, которые здесь сейчас наши с вами соседи могут обсудить и без нас.

— Нет, вы сперва подпишите коллективное письмо в домовой комитет! – закричала активная жилица.

— Домовой, — задумчиво и невозмутимо сказала Жанна Иосифовна. – Домовой это, кажется, персонаж русского народного фольклора…. Простите, Валентина Николаевна, это совершенно невозможно. Я не подписала ни единого коллективного письма такого характера за всю свою жизнь. И если позволите, я уведу от вас этого юношу, что бы он тут, как человек непривычный, не оглох, — она продолжала улыбаться.

Мы ушли с ней в её комнату, загромождённую походным снаряжением, так что едва можно было проходить от дверей к окну. Несколько женщин подошли к дверям и из-за них осыпали нас обоих дурацкими оскорблениями.

— Слишком громко, — сказала она. – Мне прислали великолепный диск Вагнера. Как вы относитесь к Вагнеру? Он ведь антисемит.

А я и знал-то о Вагнере тогда только то, что он был антисемитом, и под его музыку евреев загоняли в газовые печи. Но музыки этой я никогда не слышал.

Жанна Иосифовна поставила на очень дорогой импортный проигрыватель большую пластинку.

— Полёт валькирий. Это очень подходит к данному случаю, — сказала она, кивнув на двери.

И так мы с ней слушали потрясающую душу ужасом музыку великого антисемитского композитора, которая отчасти заглушила шум в коридоре. Свирепые голоса беспощадных крылатых посланниц одноглазого Одина, кажется, отпугнули женщин, измученных и почти с ума сведённых коммунальным бытом. Их голоса стали утихать. А Жанна Иосифовна в это время методически поворачивала ручку кофемолки.

Вот так я с ней познакомился.

*
Я очень надеюсь на то, что этот текст попадётся на глаза кому-то из друзей Жанны Иосифовны Кофман. Тогда можно будет исправить многочисленные фактические ошибки в её биографии, которые сейчас посыплются, потому что о себе она рассказывала мне отрывочно, как-то в разных редакциях, а было это очень давно, и всё спуталось в моей памяти.

В двадцатые годы во Францию приехал советский специалист (не помню, в какой области) по фамилии Кофман. Он познакомился в Париже с красавицей, известной в музыкальных кругах оперной певицей. Имени её я тоже не помню. Возник бурный роман, который длился никак не меньше двух лет, поскольку в результате на свет появилось двое детей, девочки. Затем Кофман был отозван в СССР. Мать Жанны Иосифовны очень тосковала, и в середине тридцатых годов с двумя юными дочерьми, очертив голову, она приезжает к возлюбленному в страну победившего пролетариата. Вскорости Кофман был арестован и погиб, его жена тоже, кажется, арестована. Девочки же каким-то образом живут, учатся, и к началу войны Жанна Иосифовна уже имеет диплом врача, она хирург. Работает, кажется, в Первой Градской. О её сестре я, признаться, совсем ничего не знаю, хотя и виделся с ней несколько раз в Лиховом переулке. Кроме медицинского образования, у Жанны Иосифовны было к тому времени звание мастера спорта СССР по альпинизму.

Начинается война. Жанна Иосифовна рвётся на фронт, но у неё в паспорте написано «француженка», она дочь врага народа, её мать находится в ГУЛАГе. Её не призывают, вплоть до 1942 года. В октябре же 41-го она была свидетельницей панического бегства населения из Москвы. В больнице, забитой раненными, почти совсем не осталось врачей и опытных медсестёр, кроме нескольких молоденьких девчонок, среди которых была и она. Жанна Иосифовна, как уже сказано, была француженкой. Она всегда была воинственна, восторженна и непримирима к трусости и малодушию. Она всегда с отвращением вспоминала людей, врачей, которые бросили больных, думая лишь о спасении собственной шкуры.

В1942 году её, наконец, призывают в армию. Её призывают в качестве инструктора по альпинизму. Однажды я принёс ей кассету с записями Высоцкого, и в частности там была баллада о войне в горах, и там по тексту, все помнят: немецкой дивизии «Эдельвейс», укомплектованной профессиональными альпинистами противостоят такие же альпинисты с советской стороны. Жанна Иосифовна была возмущена и оскорблена. Высоцкий ошибался. Он часто, кстати, ошибался, как всякий романтик. Все советские альпинисты – просто все – были призваны на фронт в 41-м, поскольку тогда ещё Сталин и в страшном сне не мог подумать о войне на Кавказе. В 42 году в горы поэтому спешно направляются сибиряки и части, сформированные из моряков Черноморского флота – гордость и надежда советского командования, потому что эти люди дрались отчаянно. Но их мужество и привычка к экстремальным условиям никак не помогали им в горах. Множество советских солдат погибло на Кавказе, даже не войдя в соприкосновение с противником. Они попадали в лавины, тонули в снегах (это были не сибирские снега), и во многих случаях просто не могли выполнять боевую задачу, не умея совершать в горах эффективные маневры. Часто не могли даже понять, откуда их косят пулемётным огнём. Там Жанна Иосифовна воевала.

Вот как она мне рассказывала об этом. Она не обязана была ходить в атаки. Но она хотела драться! Командир показал ей куда-то далеко вверх:

— Вон там они. Оттуда ведут огонь. Может, не пойдёте? Останавливаться нельзя. Если вы остановитесь, я вас обязан застрелить, она посмотрела и увидела, что наверху, действительно, что-то делают какие-то люди.

— Я не остановлюсь!

Сначала ползли в гору, потом командир встал, с пистолетом, что-то выкрикнул и побежал. Все побежали наверх. Она бежала со всеми, но обнаружила, что, пока ползла, у неё вывалился каким-то образом штык-нож. Жанна Иосифовна повернула обратно, искать штык.

— Дура! Вперёд! Девять грамм получишь в лоб….

Пока бежала, она ни разу не выстрелила:

— Я как-то забыла о том, что нужно стрелять из автомата.

На вершине высоты лежало несколько трупов.

— Где же остальные?

— Отступили. Куда они могли отступить? Вернее всего, они где-то недалеко укрепились и снова начнут обстреливать нас. А где они? – вот это Жанна Иосифовна знала.

За войну у неё были ордена и медали, которые ей вернули после реабилитации. Потому что после войны или ещё до её окончания её посадили.

Она всегда носила колодку. Однажды я прочёл ей стихи (Слуцкого? Смелякова?):

Орденов теперь никто не носит,
Планки носят только чудаки.
Да и те, наверно, скоро бросят –
Сберегают пиджаки.

— О Боже! Кто, какой мерзавец мог написать эти отвратительные слова? Его надо бы расстрелять!

В пятидесятые годы профессор Поршнев набирает людей в экспедицию на Памир с целью найти там снежного человека. Жанна Иосифовна приняла участие в этой экспедиции в качестве врача и инструктора по альпинизму. С этого момента вся её жизнь перевернулась.

Но вот что мне сейчас в голову пришло. Уже написанное я вышлю в свой журнал и подожду часа два. Может, откликнется кто-то, знавший Жанну Иосифовну. Хорошо бы исправить то, в чём я уже ошибся, и мне очень не хватает подробностей её деятельности в Географическом обществе, вообще, как шла по нисходящей вся эпопея с поисками снежного человека. И я потом допишу историю моих отношений с ней. Мне-то эта история дорога, независимо ни отчего, но писать о ней, толком не зная о её мучительных трудах, неправильно. Это будет не она.

======

wolf_larsen послал мне несколько ссылок, за что я ему очень благодарен. Среди них:

http://alamas.ru/rus/about/Kofman_r.htm  Там её портрет. Вот гляжу в это прекрасное лицо и наглядеться не могу. Но спутал я – глаза-то у неё вовсе не светлые, а тёмные. Именно такой она и запомнилась мне, а вот глаза забыл.

Оказалось, что девятого мая Жанна Иосифовна была в Москве, у Белорусского вокзала вместе с другими ветеранами, и она сказала корреспонденту «Труда»: «Перед войной мои родители приехали работать в Москву», — и всё о судьбе родителей. Я сперва что-то очень по этому поводу разволновался и даже возмутился, а потом подумал, что она права была. И без того, впервые за 60 лет это вышел не праздник, а только бесконечные выяснения личностей. Зато я теперь знаю, как мне её найти. Это оказалось очень просто, при наличии Интернета. А вот решусь ли я увидеться с ней – не знаю.

Итак, Жанна Иосифовна была захвачена этим движением, которое у меня с самого начала не вызывало никаких сомнений. Я твёрдо знал и сейчас знаю, что ни одно живое существо, вне крупного населённого пункта, конечно, не сможет, если его ищут, долго укрываться так, что его никто не поймает, или, не сфотографирует достаточно ясно, или уж на худой конец не застрелит. Это возможно только в большом городе, да и то – как верёвочка не вейся. Это я ей не раз говорил откровенно, а она сердилась и обижалась. Но всё же она предложила мне как-то поехать на сезон с ней в Дагестан. Я отказался. Сказал, что считаю неправильным поехать, если не верю в возможность успеха. Почти сразу я пожалел, но поздно было. Она дважды никогда ни о чём не просила никого.

Получилось же ещё хуже. Я, толком не подумавши, ей предложил взять с собой компанию своих знакомых. Ребята эти были хорошие (в Москве), но повели себя очень плохо в экспедиции. Они там просто ничего не делали, пьянствовали и до хрипоты спорили о судьбах мира – последнего же она, в особенности, на дух не переносила. Пьянство она б им может и простила, а пустопорожней болтовни не простила. Безделья, конечно, тоже. Один из них сказал мне, вернувшись:

— Да ладно тебе, Мишка! Приехать на Кавказ, да ещё там работать?

Из-за этих негодяев мои отношения с Жанной Иосифовной сильно сократились. Она меня не упрекнула, а просто меньше общаться мы стали. А помощь моя ей была очень нужна. У неё были люди, совершенно не способные или, как минимум, не привычные к работе в полевых условиях, и при отсутствии средств, негде было взять толковых рабочих. И её окружали фантазёры, с которыми хорошо было теоретизировать, но невозможно было работать в горах. Почему я с ней не поехал? Я много раз бывал перед нею виноват. Просто был я тогда молодой дурак. А сейчас поздно.

Долгие часы в первое время нашего знакомства я проводил у неё в комнате, читая множество рукописей с записями свидетельств различных случаев появления алмасты. Пока она не заметила, что я скорее отношусь к этому, как к увлекательному литературному материалу. Это её очень обидело, а я не озаботился это скрыть от неё.

Я вспомню несколько случаев, которые мне особенно запомнились. Но я имею в виду не случаи явления снежного человека, конечно. Я о Жанне Иосифовне хочу вспомнить.

Жила она очень бедно, хотя зарабатывала очень много по тем временам. Это сейчас она действительный член Географического общества и почётный Председатель Российского общества криптозоологии. Тогда же никакого общества криптозоологии, вообще, не было, насколько мне известно. А Географическое общество денег почти не давало ей, или какие-то символические суммы, кое-что из оборудования, был получен, например, совершенно новый «Газик», это было ей очень нужно, но этого было до слёз мало для проведения работ очень обширного объёма, о которых она мечтала. Значительная часть расходов на эти работы оплачивала она из своего заработка переводчика. Ей нельзя было печатать на машинке после десяти часов вечера. Соседи написали в КГБ, что у Кофман в комнате стоит машинка с латинским шрифтом. И приходил какой-то идиот — разбираться. Они очень сильно донимали её, и, как она не крепилась, я видел, что ей ужасно трудно. Она редко говорила что-то злое. Но однажды, пользуясь тем, что на кухне, кроме меня, никто этого не мог понять, сказала мне:

— Ну вот, а вы ещё сомневаетесь в существовании переходного вида.

Однажды я пришёл домой и обнаружил, что на кухне, на моём кухонном столе стоит какая-то очень респектабельного вида дама и лыжной палкой тычет в вентиляцию, которая была под очень высоким потолком как раз над моим столом.

— Простите? – сказал я.

И дама очень многословно ответила мне по-французски.

— Ага, — сказал я. – Понятно. А можно узнать, что это вы делаете?

И она снова отвечала мне на этом мелодичном языке воинов, философов и поэтов.

— А где Жанна Иосифовна?

— …….

А дама-то эта была не больше, не меньше, как жена сына генерала де-Голля, невестка то есть. Её странное поведение объяснялось тем, что пацаны затолкали в вентиляцию на крыше — котёнка, он провалился до нашего первого этажа, жалобно мяукал, и мадам де-Голль пыталась его оттуда вытащить.

Сын де-Голля работал простым врачом, и это меня очень поразило, как и то обстоятельство, что сам генерал жил на пенсию, положенную ему, как ветерану войны. Спустя несколько лет Жанна Иосифовна перевела мне, строго хмурясь, письмо к ней, которое начиналось словами: «Мадам! Франция овдовела». Генерал де-Голль был похоронен под простым большим железным крестом, надпись под которым гласила: «Рыцарь де-Голль»,  — невозможно забыть скорбное и гордое выражение лица Жанны Иосифовны, когда она рассказала мне об этом.

Ещё немного о рыцарях. Я что-то брякнул о тьме Средневековья.

— О, Боже! Миша!

Она прочла мне целую поэму о Средневековье. Она читала мне наизусть по-старофранцузски целые куски из «Песни о Роланде», говорила что-то по-латыни, но это выходило у неё так выразительно, что мне не требовалось перевода. Рыцарство! Рыцарство было прекрасно. И христианство, оживлённое культом прекрасной дамы, которая в сознании неустрашимого паладина преображалась в Богородицу, было прекрасно. И человек, требующий от себя невозможного во имя таинственной правды, был прекрасен. И я это хорошо запомнил. И хотя я совершенно с этим не могу согласиться, но я и спорить с этим никогда не буду, потому что это слишком красиво звучит для того, чтобы быть опровергнутым ничтожными фактами.

Всего несколько раз она вдруг говорила мне на кухне или постучав в дверь:

— Хотите кофе?

Это значило, что ей очень плохо. Мы тогда молча пили кофе, и она изредка взглядывала мне в лицо с каким-то неясным вопросом. Сейчас я думаю, что она хотела спросить меня:

— Ты-то, по крайней мере, меня в спину не ударишь?

Её мать ещё была жива. Я не знаю, где она жила постоянно — может быть, у сестры или в больнице, но иногда, очень редко, она появлялась у Жанны Иосифовны. Она в конце жизни вдруг забыла русский язык. Напрочь. Будто и не знала никогда. Специально для неё включался телевизор. Она внимательно смотрела на экран. Однажды что-то сказала, не отрываясь. Жанна что-то ответила, а она снова что-то сказала и продолжала смотреть передачу.

— Хотите, Миша, я переведу вам, что за разговор у нас сейчас вышел с мамой? Она сказала мне:

— Жанет, этот приятный молодой человек, вероятно, говорит что-то очень интересное, но я немного устала.

— Мама, достаточно повернуть ручку телевизора….

— Ну, что ты. Это неудобно. Кажется, он тоже устал. Заканчивает.

Мать она любила, и ей было вовсе не смешно. Потом она рассказала мне, что застала как-то мать, когда та меланхолично разрывала на мелкие куски драгоценную партитуру с автографом Дебюсси, его давний подарок ей.

— Мама, что ты делаешь?

— А зачем это мне? Клод мне больше никогда не предложит ничего исполнить, я даже не знаю, куда он девался.

О собаке, которую звали Фокс.

Это был очень дряхлый пёс, помесь фокстерьера с дворнягой. Он ужасно линял, не выпускать его в коридор было трудно, и поэтому мой день начинался с того, что рано утром сквозь сон я слышал, как Жанна Иосифовна, выметая в коммунальном коридоре шерсть своей собаки, тихонько, почти шёпотом напевала Марсельезу. К оружию, сыны отечества!

Однажды она гуляла с Фоксом. Канализационный люк был открыт, и там что-то ремонтировали. Собака с любопытством стала принюхиваться и подошла к люку. В это время оттуда вылез рабочий и зачем-то ударил пса обрезом резинового шланга:

— Скажите, зачем вы ударили моего старого друга?

*
Жанна Иосифовна Кофман – великий человек. Я с этого начал и сейчас хочу пояснить.

Я знаю, что Жанна Иосифовна Кофман сумела собрать в Дагестане, в подтверждение гипотезы о существовании переходного от обезьяны к человеку вида, огромный фактический материал. И мне придётся, я не могу не сказать здесь, что весь этот колоссальный труд она проделала практически одна, находясь в невыносимых материальных и моральных условиях.

Ей пытались помогать люди, которые скорее могли помешать – это были московские интеллигенты, блуждающие в потёмках социалистической действительности в поисках какого-то достойного занятия. Один такой человек, например, встретившись с неким экстрасенсом, позволил убедить себя, будто в определённый этим шарлатаном день и час, в определённой точке ямальской тундры он встретит снежного человека. И этот несчастный вылетел на Ямал в самом конце лета, кажется, даже в начале сентября. Он ушёл в тундру без оружия, потому что экстрасенс убедил его в том, что это существо не выйдет к вооружённому человеку. Он ушёл туда в резиновых сапогах! Выпал снег и укрыл его навсегда. Жанна Иосифовна со свойственной ей в подобных обстоятельствах энергией сумела организовать поисковые работы, в которых даже моя мать принимала участие, вылетев Салехард, где у неё были знакомые в Рыбнадзоре. Но всё было напрасно. В Заполярье шутить нельзя никогда и ни по какому поводу – тамошняя природа шуток не понимает.

Ещё один эпизод.

Жанна Иосифовна у телефона, в квартире, по счастию, нет никого, кроме меня:

— Здравствуйте. Моя фамилия Кофман. Звоню по поручению руководства Всесоюзного Географического общества. Готовится экспедиция в Ногайские степи (она и там хотела работать). Необходима сыворотка от укусов ядовитых змей. Оплата наличными. Так. Я записываю. Спасибо.

Снова набирается телефонный номер:

— Здравствуйте. Моя фамилия Кофман. Звоню по поручению руководства Всесоюзного Географического общества. Готовится экспедиция в Ногайские степи. Необходима сыворотка от укусов ядовитых змей. Оплата наличными. Так. Я записываю. Спасибо.

Снова. И так раз пять. Наконец, она выходит на кухню.

— Мне нужен простой медицинский препарат. У меня есть деньги для того,  чтобы купить его….

Внезапно она схватила литровую банку с томатной пастой и запустила ею в стену, прямо над газовой плитой:

— Но проклятые сумасшедшие! Когда же я избавлюсь от них! – мы вдвоём спешно отмывали стену и заляпанную коммунальную плиту, и она долго не могла успокоиться. – О, Боже! Миша! Ведь это так просто. Почему? Почему?

Это был вопрос, на который по моему нынешнему убеждению никогда не будет найден ответ. Она задавала много подобных вопросов. Один из них – ко мне:

— Не понимаю, зачем вы пьянствуете. Ведь это же напрасная трата времени! – Жанна Иосифовна ничто так не ценила, как время, потому что она – человек великого труда.

Но проклятое время постоянно работало против неё. Почему?

Многие, наверное, не удивятся, если я скажу, что после 9 мая мне часто приходит в голову замечательный немецкий поэт Рильке. Он очень любил Россию. Но он плохо её понимал. Его в этом упрекнуть невозможно. Настоящая Россия открывается не всякому и всегда с большим и горьким трудом.

Есть настоящая Россия, которую трудно любить, потому что она одновременно и красива, и ужасна. И, кто сюда приехал с любовью – приготовьтесь к тяжким разочарованиям. Если вы их преодолеете – она вам откроется во всём своём диком, грозном, исполинском величии. Но не слушайте того, кто раскрашивает Россию, будто пасхальное яйцо. Он сам её не знает.

Что касается Израиля – это страна, где я хотел бы умереть. Потому что, вероятно, вследствие полувековой войны, там подлецов и злодеев значительно меньше на душу населения, чем в какой-либо иной стране мира. Но я повторюсь: Это не имеет отношения к русской улице, которая в Израиле заканчивается безвыходным тупиком.

*
Когда я приехал в Израиль, у меня в самом разгаре были большие неприятности личного характера. И они начались ещё задолго до отъезда. Но я всё же поехал, хотя в таком случае делать этого не следовало, конечно.

Продержался я там три года. И вот кончилось моё терпение. Прихожу я тогда в своё отделение Леуми-банка, подхожу к русскоязычной операционистке:

— Леночка, посмотри, сколько у меня там денег. Я не умею эти распечатки из каспоматов разбирать.

Леночка посмотрела и говорит:

— Что, Миша, вместе с разрешённым минусом?

— Конечно.

— Ну, ты сейчас можешь снять одиннадцать тысяч. Прилично.

— Нормально. Давай десять.

— Миша, не дури! Ты плохо выглядишь. И, не обижайся, пахнет от тебя….

— Что, деточка, от меня плохо пахнет?

— Да не плохо, а так…. знакомо очень, — у Леночки сильно пьющий муж, она понимает.

— Давай, давай. Ничего не будет до самой смерти.

— Ох, мужики, ох, мужики! Здесь же не Тамбов вам. Что вы делаете, чтоб вы попередохли!

И вот я выхожу на Яффо, ловлю такси:

— Тальпиот! – водитель подмигнул с улыбкой понимания. Русский разгулялся.

Усаживаюсь за столик и озираюсь. Нормально. Водка есть недорогая, а я, кроме водки, ничего и на язык не беру. Слышу родную речь. Магнитофон орёт: «Покупайте папиросы….». Девчата, опять же свои, все – родные и все, конечно туристки, нелегалки. Эх, жизнь!

— Ну, папаша, что скучаешь? Кофейком хоть угости.

Подходит ко мне из-за стойки хозяйка:

— Здравствуйте. Давно в стране? – и в полголоса. – Здесь у меня все виды услуг. Недорого. Есть свободный номер. Заказывайте. Вон той блондиночке вы, кажется, очень понравились. Я познакомлю вас. Иланка! А ну мухой сюда! У тебя бабки-то есть?

— С бабками нормально. Да ты постой. Дай хоть отдышаться-то. Пускай сперва водки принесут.

Я посмотрел на неё. Примерно, моя ровесница, может, даже чуть постарше, но держится бодро. И что-то уж больно знакомое не так в лице, а в выражении лица.

— Петровна! Не ты?

Она помолчала, вглядываясь.

— Ты не с N-ского кладбища случаем? Володьку моего хоронил.

— Я самый. Давно ты здесь?

— С того самого 90 года.

— Не сладила всё ж?

— Почему не сладила? Воевать было можно. Пожалела я Серёжку. Сопливый он был. И от страха, я уж думала, как бы умом не тронулся. А здесь, Барух ха-Шем! (слава Богу) И армию отслужил, и женился. Мужиком стал путёвым. Он окончил Университет. Преподаёт что-то. По компьютерам короче.

— Петровна, а тебе зачем тогда здесь трепаться?

— Да не хочу я ни под кого подстилаться, хотя б и под родного сына. Они там религиозные. В субботу и телевизор не включишь. Я одна живу. Ну, — с мимолётной улыбкой, — одна там – не одна…. Живу.

*
Вот выпил я стакан водки, что она мне поднесла, и вспомнил тот самый 90-й год. N-ское кладбище. Москва. Огромный, безобразно исковерканный рытвинами после злодейски выкорчеванной дубовой рощи, пустырь массовых захоронений. Моросит мелкий дождичек. Копаем. Вдруг:

— Лёха! Гляди, едут.

— Ну вот, принесло.

Прямо через рытвины, прыгая, будто бешенный, летит чёрный, зловещий с наглухо тонированными стёклами джип «Золотой Чероки». И останавливается прямо у бруствера порядковой могилы. Оттуда не выходят, а выскакивают четверо, а ещё двое остаются в салоне. Они всегда так делают.

— Здорово, пацаны!

— Здорово, — неохотно откликается наш бригадир.

Трое остаются у машины, а один из этих ребят, как и все они, затянутый в чёрную кожанку, подходит и протягивает бригадиру руку.

— Что-то вы, ребята зачастили к нам.

— А не — всё нормально. Подкинуть вам чисто работёнки — без проблем. На завтра захоронение, на 14 часов. Уже оформляют в конторе. У нас беда, пацаны. Володьку-еврея шмальнули.

— О-о-о! Это что ж? Сперва отца, а потом и его….

— Да не солидно делают. Не по-людски. Забили стрелку, как порядочные. А они вечером приехали и в гараже его шмальнули. Никого с ним не было. Забыл кассету в гараже, хотел видак посмотреть.

— Вот гады!

— Ладно. За Петровной не пропадёт. Ты знаешь её. Пока вот, стольничек авансом, — сто долларов. — Сделайте всё тип-топ.

— Ну, добро.

Они уехали.

— Начинайте аккуратненько, первую от дорожки. Грунт сырой, сегодня пройдём два штыка, а завтра докопаем прямо к началу. А то ещё рухнет.

— Вовки не стало, помягче они теперь будут, — сказал кто-то.

— Ага, сейчас – помягче! У них расходы. Три шкуры сдерут.

— Начинайте, ребята. Я поеду в контору. Ещё там с ними потолкую на счёт кутьи (заработка). Видишь, стольник кинул, как собаке, и не объявляет, и не спрашивает, проклятый дармоед! Я ему дам понять, что Петровна будет в курсе, сколько он мне сегодня дал. Он скроил – точно скроил (утаил часть денег). Я знаю породу эту…. Шакалы!

И на следующий день около часа на кладбище потянулась кавалькада иномарок. Люди выходили из машин, и начинала уже собираться вокруг могилы пёстрая толпа героев той эфемерной эпохи. Они были разодеты, будто на свадьбу. Замша, лайка, меха на девках, которые были увешаны золотом, будто новогодние ёлки и размалёваны, как матрёшки. У нас всё уж было на мази.

— Едут, едут! – показался белый мерс хозяйки.

Петровна шла к нам, уверенно ступая сияющими сапогами на высоких каблуках в развезённой дождями жидкой глине. Ни разу не поскользнулась. Рядом с ней держались несколько человек огромного роста. У всех правая рука была в кармане куртки. И ещё человек пятнадцать этих пацанов стояли поодаль. Лица их были совершенно равнодушны и неподвижны. И все они угрюмо и угрожающе молчали. Каждый из них, рано или поздно, в те годы должен был быть убит. И если вы меня спросите, за что ж они так беспощадно бились, я скажу – за волю. За безумную, несбыточную и страшную волю Степана Разина.

Петровна – высокая, стройная старуха, с лицом, опухшим он ночных бабьих слёз, но в эти минуты так же спокойным и недобрым, легко взобралась на бруствер и глянула в могилу.

— Гроб правительственный, пацаны. Войдёт? Кто бригадир?

— Бригадир вышел вперёд:

— Петровна, у меня накладок не бывает.

— За мной не заржавеет. Где Сергей? — она повернулась к охране.

Её младшего, семнадцатилетнего, оглушённого страхом смерти, потому что вслед за братом была его очередь -подвели к ней, поддерживая под оба локтя. Его не держали ноги, и он был белым, будто мел. Звероватого вида парень поднёс ему хрустальную стопку с водкой. Мальчишка начал пить, но закашлялся и водка пошла носом. Он опустился на бруствер, перемазавшись в глине.

Мать смотрела на него.

— Ну! Заменжевался уже. Разберёмся! — вдруг сказала она и сразу отвернулась от него.

Подвезли на тележке гроб.

— Прощайтесь с ним, кто – друзья. Я простилась. Только недолго, — она, как бы задумавшись о чём-то постороннем, рассеянно наблюдала, как люди подходят к покойнику, проститься. – Разберёмся, — повторила она.

Яростный ветр гнал низко в небе над кладбищем рваные клочья дождевых туч.

Где сейчас все эти люди? Многие из них в земле. А остальные? Неужто в Кремле?

*
Мы с Петровной немного выпили вдвоём.

— Ну? Гулять будешь?

— Да…. Расслабиться надо.

— Добро. Расслабляйся. Сейчас девчата тебе номер оборудуют, и…. кувыркайся там. Чего тебя принесло-то сюда?

Я не стал отвечать. Никогда в жизни я так сильно не запивал, как перед отъездом из Израиля.

Фронтовики – раньше всегда так называли их. Ещё долго тех, кто вернулся с фронта, называли только так. И до сих пор я, например, никогда слова «ветераны» не употребляю по отношению к ним. Какое-то вместе с этим новым словом пришло новое понимание того, что с людьми произошло во время войны. И такое понимание мне кажется ложным. Фронтовики – пусть бы и оставались они фронтовиками. Я ведь ещё помню время, когда слово «фронтовик» было мерой силы и слабости, мерой того, что правильно и что неправильно.

*
Когда я в семидесятых годах жил в посёлке Красково, где дачный кооператив Миноборны «Красная Звезда», который я уже упоминал, там работал сторожем одноногий старик, дядя Петя. Лет ему было за семьдесят. Он ушёл на войну летом 41 года из этого же самого Краскова, где родился, и вернулся в начале 46 года из Германии, лейтенантом (в отставке, конечно — инвалид). Он приехал и узнал, что жена его и сын погибли в Москве при бомбёжке. Он ни разу ничего мне не рассказывал о них.

Последние три года войны дядя Петя командовал пехотным взводом. У него был целый иконостас наград, лицо всё в рябых оспинах и зеленоватых пороховых пятнах. Несколько раз был ранен, а ногу потерял уже после войны. В Германии, незадолго до отправки домой, случайно наткнулся на мину.

Продвинуться выше по служебной лестнице войны ему помешала злокачественная малограмотность (читал по слогам) и по-настоящему скверный характер. Этот дядя Петя мог, скажем, проходя мимо и как бы невзначай, сказать очень важному человеку – генерал-лейтенанту в отставке, директору какого-то, не помню уж, завода в Люберцах:

— Ну, чего идёшь – надулся, как индюк? Людей только смешишь, — а у этого человека, действительно, была, в общем-то, совершенно невинная привычка безо всякой надобности солидно надувать щёки. И тот ходил на сторожа жаловаться в Правление.

Одноногий, на костылях, щуплый, исхудавший, постоянно мучительно кашлявший, он, однако, дачи сторожил очень исправно. Местная шпана его очень боялась, а по люберецкой ветке шпана свирепая. И было им чего бояться. Я один раз видел, как он разбирается с хулиганьём, приставшим к какой-то молодой дачнице, и просто диву дался. Дядя Петя, очень ловко действуя то одним, то другим костылём, которые у него вертелись мельницей, в одну минуту уложил на снег троих здоровенных молодых парней, а двое убежали.

— Дядя Петя, а ты не боишься? Поймают ведь.

— А чего мне бояться? – он смотрел на меня, улыбаясь щербатым ртом. – Я ж не украл ничего. Я фронтовик. Поймают! Пускай ловят. Баба им понравилась. Ты подойди сначала к бабе-то, как у людей водится. А то, давай сразу с лапами к ней! Тьфу! Я не люблю этих ребят. Ну, что, сынок, улёгся? – он ткнул костылём одного из них в живот и засмеялся, будто ворон закаркал. – Вставай, не трону. А то ещё простынешь на снегу.

— Как я на работу завтра пойду? – сказал парень, ощупывая на лбу огромную шишку, из которой сочилась кровь, заливая глаза.

— А ты, сынок, не ходи на работу. Зачем тебе работать? Ты дурак, – со злой насмешкой сказал старик.

Но, я думаю, дядя Петя вовсе не был злым человеком. Но он был человеком прямолинейным, и, думается, его таким сделала война. Если выразиться по учёному, некоторые категории населения он считал на этом свете совершенно лишними. Например, он так расценивал тех, кто «едет на бронепоезде».

— Вон, гляди – поехал на бронепоезде, — провожая глазами «Волгу» председателя кооператива. – Вот прохвост! Зачем живёт на свете такое чмо, а? Ты грамотный, можешь мне растолковать? Вот я четыре класса закончил до войны — я б его расстрелял, ей-Богу расстрелял бы на хер! – он ненавидел чиновников.

И так же относился он к милиции и, вообще, ко всем, кто, сам не являясь властью, а только её инструментом, получает презренную возможность решать человеческую судьбу. Он редко рассказывал о войне и не любил тех, кто, так или иначе, создаёт себе на войне моральный или материальный капитал. А на дворе были семидесятые годы, когда это уже становилось частью общегосударственной политики, поскольку глава государства такую практику весьма поощрял.

Дядя Петя пил очень много, вернее сказать, пил непрерывно, но я ни разу не видел его не только пьяным, но даже захмелевшим. Так же, к слову сказать, пил и мой отец. Вообще, люди, прошедшие войну, пили очень крепко. Не знаю почему.

— А пить не можешь, и не хер добро переводить, — говорил он мне, когда напивался я. И я, когда мы с ним выпивали, а это случалось едва ли не ежедневно, старался при нём держаться в рамках.

Как-то раз мы с ним пришли в берёзовую рощу, которая ещё цела была тогда посреди посёлка, разложили на траве закуску и уже по стакану врезали, когда, увидели, что к нам направляется уборщица из магазина «Продукты», тётя Валя. Тётя Валя была лет шестидесяти, румяная, весёлая старушка. И у дяди Пети были с ней какие-то не вполне понятные мне и по сию пору отношения. Он ласково называл её Колобок.

— Колобок! – крикнул дядя Петя. – Давай, ходи до нас. Стакашку поднесём. Не робей. Мишка — парень свой. Мозги только набекрень, — он засмеялся и хлопнул меня по спине. Надо сказать, что этот человек за что-то уважал меня. И до сих пор я этим горжусь.

Тётя Валя, однако, подойдя к нам, пить не стала:

— Пётр, — очень серьёзно проговорила она, — отойди-ка со мной на минуту. Дело есть.

— Да какое дело? Говори так. При Мишке можно. Он, чего не надо, не запомнит. Ведь на кладбище человек работает.

— Ну, глядите, — сказала тётя Валя. – Приходил в магазин Гошка, Катьки Барановой сын. Он вернулся от хозяина. И он мне сказал, чтоб я тебе, Петя, передала. Держись теперь потише здесь. Он мол себе в кашу наплевать не даст. В его дела не суйся. И я так думаю. Хватит, Петя, здесь гусей дразнить. Приедут люберецкие, а они у Гошки все кореша. Куда ты денешься? Петька! – вдруг вскрикнула она. – Брось. Они тебя убьют, а я что?

— А ты что? – он весело рассмеялся. – Вот, видишь, Мишка, красна девица, за меня замуж идти не хочет. Говорит, люди её засмеют….

Но потом дядя Петя сумрачно покачал головой.

— И ты за кого ж меня считаешь, а? Да ещё при постороннем человеке? Значит, чтоб я хвост поджал. Менты тоже в стороне, выходит?

— А как же? – сказал я. – Что ты, дядя Петя, сдурел? С люберецкими сейчас лучше не связываться. От них ведь ты костылём не отмахнёшься.

— Почему ж ты думаешь, что я такой дурной? Я здесь родился, вырос. Есть у меня свои люди. И понадёжней костыля найду чего-нибудь на Гошку. Он ещё шкет против меня хвост подымать. Люберецкие! А я что, не люберецкий? – он вдруг весело рассмеялся. – Как нас привезли в Смоленск, и ждали мы эшелона, спрашивают ребята друг друга, кто откуда: я тульский, я рязанский, а я говорю – люберецкий. Это ещё что такое?

Я посмотрел ему в лицо. У него были всегда широко распахнутые, молодые, зеленоватые глаза. И он спокойно смотрел, вроде сквозь меня, куда-то вперёд.

Тогда я единственный раз услышал, как он рассказывает о войне:

— Когда наступали на Кенигсберг, наш батальон удерживал одну высотку. А немец контратаковал. Трое суток. Ему нужно было там укрепиться до подхода наших. Это для них очень удобная позиция была, там болото с восточной стороны. И он мог бы всю малину нам обосрать, если б там укрепился. А наши основные силы никак не могли быстро подтянуться, потому что дожди прошли, и место очень топкое. Там танки были. Четыре было у нас противотанковых ружья. Гранатами, правда, нас обеспечили достаточно. Комбат у нас был армянин, Енгибаров Ашот Аванесович. Царствие Небесное! Сорок человек осталось от всего батальона. Да…. Колобок, это у меня после того случая рожа такая красивая стала.

Потом он спросил:

— Мишка, ты на Ваганькове не поговоришь со своими?

— Дядя Петя, — проговорил я, чувствуя, как сердце моё проваливается в холодную бездну позорного страха. – Ты мне скажи — я буду. А наши сюда ни за какие деньги не полезут. Им не надо, понимаешь?

Он вдруг схватил меня за руку неожиданно горячей, сухой, жилистой, сильной рукой:

— Нечего тут, Мишка, понимать. Я тебя насквозь вижу. Ты, как я. И нечего нам с тобой эту мелочь понимать. И я на тебя надеюсь. Надо будет, я тебе свистну.

Но он обманул меня. Пожалуй, это одна из немногих историй со счастливым концом, которая попадает в мой журнал.

Через несколько дней на дачу к моим друзьям, у которых я жил зашёл участковый и спрашивал, когда я приеду с работы. Вечером он пришёл ещё раз и застал меня.

— Так. Пробатов. Вы знали здесь такого Баранова Георгия Васильевича?

— Нет, я местных никого здесь не знаю. Я же в гостях тут живу.

— Его здесь все Гошей звали. Он только что освободился из мест заключения.

— Не слышал про такого.

— Пётра Семёновича Зайцева, надеюсь, вы не забыли ещё, вашего приятеля? Есть показания, что Зайцев грозил Баранову. Что он вам об этом говорил?

— Конечно, не забыл, — я уже понял всё, и страшная волна боли за дядю Петю, едва поднявшись, улеглась. — Мне он ничего не говорил. Он ведь не болтун.

— Вам Зайцев не рассказывал о Баранове ничего? У них был конфликт. Я вас предупреждаю, что речь идёт об убийстве.

— Кто ж убит?

— Видите ли…. Убит опытный рецидивист. Убит одним точным ударом ножа в сердце. Кто мог это сделать здесь в Красково?

— Откуда ж мне знать? Тут хулиганья….

— Этот удар был нанесён не хулиганом, а профессионалом, понимаете? Вы следствию помогать отказываетесь?

— Я не отказываюсь. Но я ничего не слышал об этом.

Некоторое время участковый молчал. Потом я заметил, что он просто крепится, чтоб не рассмеяться. Но он не выдержал и рассмеялся.

— Дядя Петя! Ай, да дядя Петя. Такого волчару припорол, и комар носа не подточит.

— Он фронтовик, — сказал я.

— Это точно, — сказал участковый.

На следующий день дядя Петя явился ко мне ни свет, ни заря.

— Мишка! – заорал он так, что весь дом перебудил. – Я специально рано, чтоб ты на работу не ехал. Я тебе сегодня предоставляю отпуск за свой счёт. Идём к Вальке ханку жрать. Она уже и стол накрыла. Водки море – только не напивайся.

— А мне ты не свистнул, как обещал.

— Мишка, не обижайся. Ты занервничал. А это в таком деле не годится.

«Генеральша».

 

*

Марии Генриховне Гримм было 19 лет, когда летом 1937 года её отец, бывший барон и генерал-майор царской армии, Генрих Викторович Гримм, а в тот момент заместитель главного инспектора тыла артиллерии РКК, был арестован. Он был арестован вслед за Тухачевским. Как выяснилось через полвека с лишним, Гримм был расстрелян в день своего ареста. В тот же самый жаркий июньский день, его жена Мария Елизаровна Гримм, в девичестве Цирлин, скоропостижно, без покаяния (она была крещёная) скончалась от инсульта в Первой Градской, куда её привезли за пять минут до смерти.

 

Маша Гримм осталась на несколько дней одна в огромной, разгромленной грандиозным обыском квартире. Прислуга ушла. Но выйти и купить что-то – об этом девушка и подумать не могла. И ей впервые в жизни было очень голодно. И было ей очень страшно. А телефон молчал, и позвонить кому-нибудь она не решалась. Нельзя никому звонить! — это было очевидно.

 

На третий день, когда в доме не осталось уже ни крошки съестного, и Маша просто лежала в гостиной на диване, свернувшись в клубочек, прижав коленки к вздрагивающему подбородку – раздался, наконец, телефонный звонок. Это позвонил ей адъютант комдива Бабакова, друга её отца, бывшего когда-то в бывшем ресторане «Савой» обыкновенным вышибалой, но уже в 1918 году ставшим лихим командиром эскадрона красных конников. Его адъютант когда-то чуть было не закончил Московский Университет и даже умел говорить по латыни. Он был очень приятный молодой человек. Его немного портили сорок лет, вполне проявившаяся в связи с этим обширная лысина и белый сабельный шрам через всё лицо, благодаря которому левый глаз постоянно как бы подмигивал — очень двусмысленно, а иногда даже и вовсе неприлично.

 

— Мария Генриховна, — тяжело дыша в трубку, быстро проговорил адъютант, — сейчас, пожалуйста, немедленно выходите из дома во двор, потом на улицу, пройдите направо до угла, сверните за угол, там к вам подойдёт человек и всё вам объяснит, — и трубку положил, не дождавшись ответа, а был всегда такой галантный кавалер.

 

На улице Машу встретил красноармеец, усадил в автомобиль и отвёз в дачный посёлок Наркомата Обороны «Красная Звезда», который и по сию пору находится в Красково. Там у Гримов был большой дом с участком. Пока ехали, водитель молчал и курил какие-то отвратительные, с едким зпахом папиросы. А когда приехали, он провёл Машу в дом и сказал:

 

— Вы, барышня, никуда из дому не ходите – только если до ветру, и то осторожненько так. Старайтеся по забору пройти до сортира, и быстро обратно в дом. Сейчас придёт старуха, печку истопит, приготовит вам, чего порубать. И товарищ комдив Бабаков велели сказать вам, чтоб вы не дрейфили. Он сюда сам приедет. Только ночью. Так что можете до вечера поспать, а к ночи готовы будьте. Комдив сказал: чтоб голова свежая, разговор серьёзный будет, — и уехал.

 

Действительно, очень скоро пришла старуха. Она растопила плиту – дача была нетопленная с прошлого лета и очень сырая. Действуя молча, быстро, ловко, она вымыла везде полы, протёрла пыль, задёрнула на окнах занавески и застелила в машиной спальне кровать чистым бельём.

 

— Ты сиди здесь тихо, доченька, — сказала она. — Может ещё помилует Господь. Всяко случается. На Бога надейся. Молитвы-то знаешь? – Маша отрицательно покачала головой. – Ничего. Так своими, значит, словами. Ангел твой хранитель слова-то верные подскажет тебе. Молись, ты случаем – не еврейка?

 

— Мама у меня была еврейка, но крещёная — сказала Маша.

 

— А на ваш еврейский манер молиться можешь?

 

— Нет, я комсомолка и атеистка.

 

— Вот оно, — проговорила старуха. – Последние времена. Никакая нация молиться Богу не хочет – значит, скоро пришествие Его. Точно тебе говорю.

 

До вечера времени было ещё очень много. Маша пошла в библиотеку, проглядела полки с книгами и выбрала почему-то «Декамерона» большую, толстую книгу с иллюстрациями Доре. Она села на диван и стала читать эту книжку, время от времени заливаясь смехом. А иногда слезами. Она читала до тех пор, пока в окне не стало темнеть.

 

— Да, конечно, — сказала она вдруг шёпотом, — ему-то было хорошо….

 

Возможно, она имела в виду Боккаччо.

 

За остывающей плитой монотонно пел сверчок. Маша, не зажигая света, сама не заметила, как задремала, укрывшись пледом, а потом крепко уснула. И она спала до тех пор, пока крепкая рука Бабакова не взяла её за плечо и не потрясла осторожно. Электричества он тоже зажигать не стал, а только керосиновую лампу. Свет от её огонька осветил его грубое, нахмуренное лицо, как бы стремящееся окаменеть, скрывая предательское волнение.

 

— Мария Генриховна…. Мария Генриховна! У меня времени не больше, как десять минут. Просыпайтесь и слушайте. Машенька, деточка, я ж тебя ещё совсем ребёнком знал. Родителей твоих всегда очень уважал и любил. Слушай сюда. Внимательно слушай меня.

 

Маша сидела и смотрела на комдива. Он был почему-то в парадной форме, даже именная золотая шашка, подарок врага народа товарища Троцкого, была при нём.

 

— Слушай, Машенька. Слушай, слушай. Твой отец мне жизнь спас в 19 году, когда драпанули мы от Орла и отступали аж до Тулы. Казачня нас погнала. Куда нам было против ихней конницы…. Подо мной лошадь убило, а он велел мне дать коня из своего резерва. Он тогда командовал кавбригадой. Он любил меня и всегда верил мне. Даже, бывало, совет спросит иногда.

 

В тот момент Бабакову было далеко за шестьдесят лет. Но он был человек сильный, крепкий, быстрый и ловкий в движениях, с лицом багровым от чрезмерного употребления спиртного, красивыми белоснежными усами, и такими же седыми, вьющимися кудрями, подстриженными на казачий манер. Небольшие, светлокарие, всегда прищуренные глаза его обычно были по-генеральски строги, но в тот момент в них появилась некая мягкость, он был печален, и заметно было, что, вопреки обыкновению, он очень неуверен в себе.

 

— Слушай, Машенька. Я был сейчас у Клима. Только что от него. О тебе говорили. Он сказал, что ты внесена в список на арест. То есть, тебя арестуют послезавтра ночью. Здесь не спрячешься, и бежать тебе некуда. Теперь подумай. Клим Ефремыч Ворошилов мне сказал, что единственное, что возможно, это тебе срочно, завтра, понимаешь? – почти уже сегодня, зарегистрировать брак. С кем? Не с кем, кроме меня. Хотя я тебе и в деды гожусь, а за меня Клим заступится перед товарищем Сталиным. А если за меня – так может и за тебя. Это, конечно, не всегда так бывает, а всё ж какая-то защита будет. Ты же себя можешь чувствовать свободной. Это у нас будет брак фиктивный, понимаешь? Единственно только, что переехать придётся ко мне. А меня и дома-то не бывает никогда. Ежели вы мне, конечно, верите, Мария Генриховна. Я это от чистого сердца.

 

Маша встала, она смотрела в лицо комдиву, видела его побелевшие губы и вдыхала крепкий запах перегара и табака, который всегда исходил от него. И она сказала:

 

— Степан Анисимович. Я вам верю. И я согласна. Согласна быть вашей женой. Потому что…. – она заплакала.

 

— Да ты не плачь, не плачь, Марусенька, — говорил старик. — Это ведь ненадолго. Сколько я на свете лет-то проживу? Ведь мне скоро семьдесят уже.

 

Бабаков погладил Машу корявой рукой по волосам. Он уехал, а утром вернулся и увез Машу к себе домой, где жил один в пустой многокомнатной, устланной коврами генеральской квартире. У комдива Бабакова совсем не было книг, и красноармейцы на следующий день привезли целую библиотеку.

 

— Степан Анисимович, но это не наша библиотека, — сказала Маша.

 

— Конечно, не ваша, Машенька. Вашу библиотеку конфисковали, она на Лубянке.

 

— А это чьи книги?

 

Тут он помрачнел и сказал зло:

 

— Чьи бы ни были, а читать можно…. Прости. Если тебе это тяжело, я прикажу отвезти обратно.

 

— Нет. Пусть остаются, — сказала Машенька.

 

И так прожили они три года. Хорошо ли, плохо ли, а прожили. Возвращаясь, как правило, к утру домой, комдив часто видел свет в машенькиной спальне и окликал её, стараясь повеселее:

 

— Чего ты не спишь-то? Полуночница!

 

— Я читаю, Степан Анисимович.

 

В воскресенье они обедали вместе. Потом иногда он просил почитать ему вслух. И она читала ему книги Джека Лондона, В. Скотта, Стивенсона. Он с удовольствием и большим интересом слушал. Расспрашивал. Однажды во время такого обеда, выпив по своему обыкновению перед борщом полный стакан водки, Бабаков вдруг облокотил свою седую кудрявую голову о кулак и запел. До того Маша никогда не слышала, как он поёт. У него был сильный и красивый, хотя разбитый, сорванный голос, а слух был прекрасный и он очень верно угадывал интонацию. Он пел на каком-то странном украинизированном полурусском языке:

 

При лужке, лужке, лужке –

При зелёном поле,

При родимом табуне

Конь гулял на воле!

 

Вдруг он прервался.

 

— Маш, помнишь, ты читала мне про этих, ну про рыцарей-то?

 

— Квентин Дорвард?

 

— Во-во. И вот, там командир этих шотландцев-то говорит своим, что мол король ему песенку пропел на ухо. Не помнишь?

 

Маша улыбнулась этому старому, неустрашимому, свирепому и наивному ребёнку:

 

— Лорд Кроуфорд? Сейчас вспомню…. И вдруг она вспомнила. И поняла. И она со слезами прочла ему, старясь улыбнуться:

 

Скоро в поле затрепещет наше знамя боевое….

 

— А мне вчера тоже. Совещание было, и…. Похоже, с финнами начинается, — он улыбался. – Завтра еду. Получил корпус, и…. значит….

 

Они сидели за большим столом напротив друг друга, и Машенька вдруг торопливо встала и, обойдя стол, подошла к Бабакову. Когда он сидел, она была на полголовы выше. Она, плохо понимая сама, что делает, запуталась своими тонкими пальцами в густых его белых волосах. И притянула эту голову к своей груди.

 

— Степан Анисимович, я ваша жена. Я хочу быть вашей настоящей женой, — так она сказала ему очень тихо, шёпотом.

 

И вот, она почувствовала, как руки, сильные, будто стальные, стиснули её так, что у неё дыхание прервалось, но она не хотела, чтобы размыкалось это могучее кольцо. И что там ещё было сказано в тот день – не мне писать об этом, и не вам об этом читать.

 

Он уехал. Он получил командование танковым корпусом – бывший ресторанный вышибала, бывший командующий кавдивизией. Приходили от него редкие известия, время от времени, до начала декабря. А в начале этого проклятого месяца пришла повестка: комкор Бабаков пропал без вести, атакуя силами своего корпуса финскую линию оброны Ваммелсуу – Кивеннапа – Рауту – Тайпале, где противник оказал упорное сопротивление.

 

Он пропал без вести. Его не было среди убитых, его не было среди раненных, его не было среди пленных. Но она уже знала, что у неё есть его ребёнок. Мальчик родился накануне большой войны. И Маша стала ждать его отца. Она долго ждала его. Ждала десять лет. Потом, уже после войны, она вышла замуж. Разошлась. И позднее, уже немолодой женщиной, она снова вышла замуж. И тоже разошлась. Она не верила, что муж её погиб.

 

Сейчас Марии Генриховне Бабаковой 87 лет. Её сын давно на пенсии, а её внук – Генеральный директор одного из крупнейших русскоязычных рекламных агентств – так случилось.

 

Совсем недавно, вернувшись из Гонконга, где он полгода был занят делами, Этот серьёзный человек, решил порадовать бабушку, и повёз её на своём автомобиле в Петровский Пассаж.

 

— Мы что-нибудь купим, — сказал он. — Что ты захочешь, бабушка. Может быть, шубку к зиме? Ты ведь любишь хороший мех?

 

Они поехали вдвоём. Её внук был за баранкой. Проезжали Сретенку.

 

— Серёж, останови на минутку, — сказала Мария Генриховна.

 

С трудом она вышла из машины, раздражённым движением руки давая понять, что не хочет, чтоб ей помогали. Сергей тоже вышел на тротуар. Его бабушка медленно подошла к человеку, который стоял у стены с грязной, облупленной лужковской кепкой в руках. Это был глубокий старик в ужасном состоянии, вернее всего, он не мылся много месяцев. Старуха подошла к нему, некоторое время вглядывалась в его лицо, а потом спросила:

 

— Степан, это ты? – человек этот молчал. – Вас зовут Степан?

 

— Нет, — сказал он. – Николай меня зовут.

 

Она протянула ему десять рублей:

 

— Извините. Я обозналась. Вы очень похожи на одного моего знакомого. Но столько лет прошло, — и она с улыбкой посмотрела на внука. — Поехали, Сережа!

 

— Послушай, ба, — сказал Серёжа. – Послушай, родная моя! Ведь если б дед был жив, ему было бы уже немногим меньше двухсот лет.

 

(8 мая 2005)

Для меня 9 мая – это, собственно, не праздник, а время тяжких и горьких раздумий. Наверное имеет смысл упомянуть здесь, что я праздную Победу во Второй Мировой Войне. СССР именно в этой войне потерял несколько десятков миллионов человек (иной статистики у меня нет). И на полях сражений этой войны советские солдаты отстаивали вовсе не только своё отечество, а наше всеобщее отечество – планету, на которой все мы живём.

 

Вот, вчера ехал я в метро — в вагонах на узких полосках бумаги наклеены надписи: «Время покаяться». Очень точно кто-то написал. Одна беда – не ясно, в чём он каяться хочет сам, и в чём всем остальным своим соотечественникам, мне в том числе, предлагает покаяться. А так, что ж, правильный лозунг: Покаяние! С этого лозунга, можно сказать, перестройка началась. Пошло же всё так криво, а после и совсем под откос – почему? Видно, каялись неправильно. Или вовсе не в том каялись. А правильно это как? Кто знает? Каждый сейчас станет по-своему отвечать. И начнётся ругань. А всем нам в этом случае, ей-Богу, лучше бы помолчать – каждому из нас без различия пола, возраста и социальной принадлежности. Мы все, с моей точки зрения, стали слишком просто распускать языки, когда речь идёт о судьбах мира. Я, во всяком случае, высказываться не стану и никому не советую. Но моя точка зрения, впрочем, ни для кого не обязательна.

 

Содержание всех трёх рассказов – художественный вымысел, этим объясняются возможные фактические ошибки и несоответствия, любые же совпадения случайны.

 

Но сначала – стихи. Вот это стихотворение Евгения Винокурова.

 

Мой дядя в тридцать пятом

Командовал полком.

Он был простым солдатом,

Прямым большевиком.

 

И от природы добрый

И вовсе не герой –

Питался чаем с воблой

Жил в комнате сырой.

 

Единой мерой мерил

Поступки и слова

И свято в дело верил,

Как верят в дважды-два.

 

Просматривал сурово

С утра столбцы газет:

Пожара мирового

Всё что-то нет и нет.

 

Сказал он зло и чётко

Однажды в Новый Год,

Что здесь преступна водка,

Коль бедствует народ.

 

Буденовка и шрама

Над бровью полоса.

Он смотрит зло и прямо

С портрета мне в глаза.

 

\\\\\\\\

 

Винокуров прошёл войну. Никогда не забывал о ней. Мне запомнился его разговор с моим дядькой, по поводу деятельности только ещё начинавших тогда действовать диссидентов:

 

— Мне достаточно того, что я каждые выборы подтираюсь их ёбаным бюллетенем. А больше я ничего не стану делать. Я больше не солдат, — сказал Винокуров.

 

А это мои стихи, написанные, когда уж он умер или незадолго до того. К своему стыду, я не знаю, когда умер Винокуров. Жаль, что он их никогда не прочтёт. Кажется, в этом журнале я их ещё не помещал. Они появились на самой заре перестройки, году в 88.

 

***

Вы, ребята, хотели Россию, великую, дикую,

Подогнать под какую-то куклу безликую.

И в Москве вы хотели устроить Швейцарию,

А Тамбов, чтоб вам пел итальянские арии.

 

Только, братцы, у нас от Карпат до Находки

Поезда, как известно, плетутся не ходко.

И дороги у нас – непролазная глина.

Тугодойка упрямая наша скотина.

От жары нашей рельсы чугунные тают,

А мороз аж за самое сердце хватает….

 

Что-то Блок всё твердил, будто Русь это тайна?

Ах, поверьте, он так полагал неслучайно!

Ах, зачем, господа, вы об этом забыли?

Ах, признайтесь: Вы нас никогда не любили.

 

И сегодня, когда мы победы не ждём,

И когда стороной нас обходит удача,

И на светлую Пасху мы до смерти пьём,

А девятого мая мы попросту плачем –

 

Так задрочены мы, заморочены,

Замудоханы, вашу мать!

Но в сердца нам голгофские гвозди вколочены,

И сердца наши не разорвать!

 

Смерти нет! Это мы навсегда улетаем

В небо вольное с тёмной Земли.

Наша русская горькая песня, хмельная

Это всё, что мы здесь вам оставить смогли.

(7 мая 2005)

(Один рассказ «Генеральша»; второй «Фронтовики»; про третий — не ясно)

То, что вы сейчас прочтёте, я вам советую воспринимать как сказку. Да я и сам ничем не стану клясться, что это мне не приснилось.

Хотя я в чудеса не верю, но — а это случается в жизни — как раз мне-то достаточно часто приходилось быть свидетелем различных явлений, которые естественными причинами объяснить или очень трудно или просто невозможно. Я над этим голову себе уж давно не ломаю. Просто знаю, что всё может случиться. А почему? Устроен этот мир как-то бестолково – не могу другого ответа найти.

Вот я один из таких случаев тут вам сейчас перескажу. Вспомнилось же мне это именно сегодня, потому что дело случилось на Пасху. Пасха конца 80-х. Ещё был СССР – значит, 88 или 89 год, может, 90. Я тогда работал на Ваганьковском кладбище. А надо сказать, что в те времена среди верующих бытовало ошибочное мнение, будто на этот праздник обязательно нужно помянуть усопших близких и обязательно на могиле. Сейчас священники стали, вероятно, более добросовестны, а может верующие внимательней прислушиваются к тому, что им в церкви говорят, и на кладбищах на Пасху, хотя народу и полно, но такого столпотворения, как раньше, не стало.

А в те времена всю пасхальную неделю мы никаких работ не делали, а только записывали заказы. Если дурака не валять и водки слишком много не пить, можно было набрать в эти дни работы на весь сезон, и, бывало, ещё не успеешь выполнить до морозов. Как заказы «ловить» — есть несколько способов. Каждый это делает в соответствии со своей методикой. Некоторые ходят по участкам. Подойдёт к клиентам: «Какие проблемы есть, хозяева?». Конечно, можно и так, но мне это не нравится, потому что люди уже расположились выпивать, и зачем я их буду сбивать с толку? Я всегда стоял у ворот или у церкви. С лопаткой, разумеется, а наши лопаты – двух видов — офицалки или таллинки – редко попадают в чужие руки, и по такому инструменту легко можно определить работника кладбища. Если у человека есть серьёзный заказ, он уж заранее об этом подумал и ищет мужика в спецовке и с такой лопатой. А я тут как тут: «Слушаю вас внимательно».

И вот в такой день погода выдалась чудесная, настоящая пасхальная погода – тепло, но не жарко ещё. Лес наш ваганьковский уже подёрнулся юной клейкой зеленью, и прозрачный пар уходит в ясное небо, и запах свежей земли, только что пробившейся травы. Хорошо словом. И поток людей мимо церкви катится в глубину участков – вот, представьте себе, как все друг другу: «С праздником! Христос воскресе!» – какой-то кладбищенский, вроде и похоронный, а всё ж праздник, и у людей на лицах улыбки – странно, конечно, как-то с ног на голову, а что ж вы хотите? Россия. Здесь ведь от праздника до похорон дорога недальняя.

От ворот к церкви протянулась длинная вереница нищих. Мне среди них бросилась в глаза незнакомая и какая-то странная в этом ряду фигура. Это была очень высокая, стройная и вовсе не старая ещё женщина в белоснежном платье, таком же платке. Лицо её нельзя было назвать красивым, потому что слово не то – лицо было одухотворено, какая-то напряжённая жизнь светилась в нём, глаза, серые, очень большие – мерцали и вспыхивали жарким огнём непонятного мне тайного чувства. Когда кто-то протягивал ей монетку или мятую бумажку, она улыбалась в ответ с такой радостной благодарностью, что человек ещё долго оглядывался на неё, уходя.

А в это время к этой женщине подошёл человек, которого все у нас звали Гнилой, и я до сих пор не знаю его настоящего имени. Гнилой этот был — подлец. И это душевное свойство было написано у него на лице. И посмотрев в его лицо, я всегда испытывал смутное чувство брезгливости, раздражения и неопределённой опасности. Никогда ведь, бывало, не знаешь, что от него ждать. Он не столько милостыню у церкви собирал, сколько вымогал уже собранные медяки у беззащитных старух. А наезжать на него – могло себе дороже обойтись. Запросто не посовестился бы он, проходя ненароком мимо, толкнуть плечом только что установленную плиту, например, и так толкнуть, что она обязательно, повалившись, расколется, а установщик за неё клиенту будет платить. И на таких людей на кладбище управу трудно найти. Не уследишь ведь за ними.

— Так, подруга, ты встала не на своём месте, — сказал этой женщине Гнилой. – Ты давай, вон туда иди, ближе к колумбарию. А здесь нечего торчать. Здесь люди стоят, которые помногу лет уже. А то пришла, первый день и….

Но тут я взял его зашиворот.

— Гнилой, — сказал я, с трудом преодолевая дрожь рвущейся из меня ярости, — ты делай, что хочешь, потом, а сейчас я тебе так морду разобью, что ты тут месяц не покажешься. Я тебе гарантирую….

— Не бей его! Не бей этого несчастного, добрый человек! Не бойся, зла он мне не принесёт…, – раздался вдруг звучный голос, разом покрывший громовой рокот огромной толпы.

Эта женщина протягивала ко мне руку и смотрела на меня. Я отпустил её обидчика и со страхом уставился на неё. Я посмотрел на Гнилого, и у него на лице увидел тот же страх, что испытывал сам.

— Лысый, это чего она? – вздрагивающим голосом проговорил он.

— Не знаю.

Но тут я увидел бегущего смотрителя.

— Так, Лысый, давай живо, кого-нибудь бери с собой, только не этого шакала, и нужно на 58 участке… там, у дорожки, сразу увидишь — тополь здоровенный завалился и повис на честном слове. Придавило уже мужика одного, он прямо у ствола стоял. Я Скорую вызову, а ты давай. Тополь надо совсем обвалить, чтоб он лёг на ограды, а то кого-нибудь ещё пришибёт. Ты пока один иди, я тебе ребят пришлю, и может трактор, с трактора легче достать. Гнилой, линяй отсюда, сейчас менты тут вас будут подметать. Видишь ЧП у нас?

Я побежал на 58 участок. В такой день на кладбище ЧП никому из работников никак уж не нужен. Когда я пришёл на место, то увидел пожилого человека, который сидел, прислонившись к ограде.

— Вы как?

— Ничего, — ответил он, с упрямой улыбкой преодолевая боль. – Вот старуху свою помянуть хотел.

Но кровь шла сильно откуда-то из-под рукава, весь правый рукав почернел от крови. Смотритель пытался, видно, наложить что-то вроде жгута прямо поверх рукава – конечно, толку было мало. Я стал пробовать освободить руку. Как потом выяснилось, у него был открытый перелом предплечья.

— Разрезать-то нечем?

— Ножа нет.

— Давай лучше Скорую подождём. Если перелом, зря ворочать – хуже, — сказал он.

— Ну, вы не волнуйтесь, уже звонили, приедет Скорая.

— Да я и не волнуюсь. Ты, брат, обвали этот сушняк. Как бы кого не убило.

— Сейчас. Сейчас посмотрим. Товарищи, близко не подходите к дереву! – крикнул я.

Я пошёл вокруг огромного сухого дерева, разыскивая, где бы можно было толкнуть его лопатой, чтоб оно сорвалось с тонкой ветки, на которой висело, и, наконец-то, рухнуло. И в это время я увидел женщину в белом платье, которая быстро, не смотря на тесное нагромождение оград, подходила, будто по воздуху летела, к месту из глубины участка. И руки она держала вытянутыми перед собой, будто поддерживая что-то.

— Сейчас отойди, — сказала она мне своим поразительным голосом. – Отойди – дерево упадёт. Отойди, мне трудно удерживать его!

Я невольно подался назад, и тут же с грохотом ствол упал, накрепко впившись в острые пики железных оград. Несколько минут я стоял не двигаясь, пытаясь прийти в себя. Никогда больше я той женщины не видел. И никто, кроме Гнилого, в тот день не видел её на кладбище.

Я подошёл к пострадавшему:

— Ну, как вы?

— Ничего….

— Простите, вам сейчас не до этого, но вы здесь сейчас женщину в белом платье не видели? Такая высокая женщина. В белом платье.

— Какая женщина?

Прошло несколько дней, и ко мне на участке подошёл Гнилой:

— Лысый, отойдём. Дело есть.

Мы зашли за какие-то кусты. Он вынул из кармана спичечный коробок. Открыл его. И вынул массивный золотой крестик на такой же, тончайшего плетения цепочке:

— Погляди. Как думаешь, рыжьё (золото)? Пробы нет, понимаешь….

Я прикинул на ладони вес:

— А ведь точно золотишко. Откуда?

Он молчал.

— Что?

— Ну, баба эта. Она мне дала. И сказала….

— Что она тебе, Гнилой, сказала?

— Да, это…. Говорит: не продавай никому.

— А ты продать хочешь?

Он молчал.

Даниил! Данила! Данилка! Данюшка! Данька!

У тебя сегодня день рождения, а мне нечего подарить тебе. Я могу только сказать тебе, что ты похож на солнышко, голова твоя – как золотой шарик – точно маленькое солнышко.

Неужели у твоего боговдохновенного покровителя на небесах такой же сияющий мудрым доверием, никогда никаким злым обманом не затуманенный взгляд – в самую душу?

Сейчас ты спишь ещё. А проснёшься – глянешь мне в душу, и в этом сумрачном помещении, в этом затхлом подвале, где во мраке бродят воспоминания о поступках, недостойных не то что тебя, а даже и меня самого, станет светлее, там дышать станет легче. Маленький мой, я больше так не буду! Никогда не буду.

Когда я приехал к тебе, протянул ты свою маленькую ладошку и стиснул мне сердце – крепко-крепко! Так больно, так сладко – до слёз. Никогда не отпускай моего сердца, всегда держи его в руке. И я никогда ничего плохого не сделаю и никогда не умру.

А по лысине можешь меня колотить сколько угодно своими кулачками. Кулачки у тебя маленькие, но уже твёрдые. Потому что ты растёшь и когда-нибудь станешь настоящим мужчиной. Чего тогда бояться твоему деду?