Прежде мне сны снились очень редко. Или снилось что-то такое, чего я, проснувшись, не мог вспомнить. Да я и не старался вспоминать. Я с детства просыпаюсь всегда очень рано – это свойство с годами у меня не ушло. Но в молодости я освобождался ото сна с улыбкой: открою глаза – новый день – и улыбнусь. Одна женщина, бывало, говорила мне (я часто, не удержавшись, её будил):

— Ну, вот обрадовался! Чему ты радуешься?

— Как чему? Тебе, — отвечал я, слегка, признаюсь, покривив душой, потому что радовался вовсе не ей одной, ведь она была только малой частью того дня, который передо мной тогда разворачивался.

— Лучше б ты мне спать давал по утрам.

— Сейчас уйду, и выспишься.

— Куда ты всё время спешишь?

Я всегда опаздывал: «Ничего не успеваю!»

Сейчас я просыпаюсь (и это уже, как правило), с мучительным усилием прерывая тяжкий сон. Мне этот сон трудно остановить. Это какая-то вторая жизнь – то ли в прошлом, то ли там, где не удалось мне побывать и куда я уже на этом свете не попаду.

Мне сегодня снился мамин день рождения. Не помню, сколько лет исполнялось ей. Уж, наверное, около семидесяти. Гости придут ещё не скоро. А мы с мамой сидим у нее в комнате за столом с бутылкой водки. И оттого мне так невыразимо тяжко на душе, что я знаю: Это снится. А проснусь, и мамы не будет.

— Ну, мамочка моя! За тебя пьём.

Она легко опрокидывает стограммовый граненый стаканчик и, глазом не моргнув, только коротко выдыхает, а я пью уже с трудом, цежу.

— Что-то плохо ты стал пить, — говорит она, неодобрительно качнув своей изумительно красивой, кудрявой седой головой.

Помнишь, мать, за Скагерраком начинается
Уж какая-то особенная, синяя океанская вода?
И гудками долгими с берегом прощаются
Наши каторжные, чёрные рыбацкие суда….

— А мне помнится, такая вода начинается только на выходе из Ла-Манша. Что ж дальше-то?

— А дальше как-то не сложилось.

И мама вдруг говорит печально:

— Знаешь, я тоже по морю тоскую, — она твёрдой рукой наливает ещё по стопке. – Море ведь это…. Дышать — не обязательно. Ходить в море – обязательно. Эллинская поговорка была. Я думаю, Одиссей, когда уж вернулся на Итаку, часто повторял её, — она улыбается и вдруг смеётся, и всё вокруг неё начинает смеяться – стол со стаканами, бутылками, закуской, комната, фотографии на стенах, снежинки, танцующие в окне.

И так хорошо мы сидим с моей мамой за столом. А надо просыпаться. Надо – не знаю почему, но обязательно надо проснуться. У мамы моей на лацкане синего жакета два значка: «За дальний поход» — с советским военно-морским флагом. И ещё «Отличник флота рыбной промышленности»

Нет. Просыпаться надо.

— Слушай, я вот думаю. Может, купим  какой-нибудь туристический круиз? И вроде как в море сходим с тобой, а?

— Пассажирами? — нет, уж лучше я проснусь.  Мы с мамой не ходили в море пассажирами. И я не пойду.

И вот я сел на кровати. Спят. Спит Светлана. Спит Анютка – наша с ней дочка. Она красавица, умница. А когда спит – совсем детское выражение на её лице. Но человек серьёзный, в отличие от родителей, и придерживается твёрдых убеждений. Сегодня она с работы будет отпрашиваться, потому что вынос Плащаницы – она очень религиозна. Она будет петь в церковном хоре. Её там очень ценят. И на работе её ценят. И у неё множество друзей, которые, кажется, совершенно не в состоянии без неё обходиться – вот последнее качество это от бабки.

Так с чего начинается сегодняшний-то день? А… Собак нужно вывести во двор.  И мне вспомнилось:

«- Ах, друг ты мой! — сказал он.
Оленин оглянулся на  странный звук  его  голоса:  старик плакал.  Слезы стояли в его глазах, и одна текла по щеке.
— Прошло ты, мое времечко, не воротишься,-  всхлипывая, проговорил он и замолк. — Пей, что не пьешь! — вдруг крикнул он своим оглушающим голосом, не отирая слез», — это, ребята, из «Казаков» — дядя Ерошка гуляет.

Ну, а я заварю чайку, выйду на лестницу покурить. Кликну собак и спущусь во двор.

— Здорово, браток! – дворнику.

— Здорово, коли не шутишь….

Однажды я работал в геологической экспедиции в верховьях Нижней Тунгуски. Места эти, северные, но летом, жара бывает до сорока. Комары, и мошка, и гнус, и слепни (как-то их там по-другому называют). Одеваться, то есть, приходится плотно. Штормовка, штаны тоже брезентовые, резиновые сапоги, накомарник, весь ты перемазан вонючим диметилом. Дышать нечем.

Представьте себе теперь, каково приходится в этих условиях бедным влюблённым,  поскольку любовь ведь не может никак проявиться в четырёхместной палатке, а только в маршруте, куда идут, как правило, по двое – геолог и рабочий. Рабочий-то, конечно, мужик, а геолог вполне может оказаться и женщиной. И в этих условиях почему-то — и можно, думаю, понять, почему — вспыхивает иногда такая жгучая страсть, о какой в условиях комфортабельной городской квартиры и думать нечего.

Начальником отряда была Верочка. И мы с этой Верочкой на людях никогда друг на друга не обращали никакого внимания. Особенно утром. Мы игнорировали друг друга, а только я иногда гляну – сидит у костра с кружкой чаю, накомарник скинула, и солнце сквозит в волне её светлых волос. И вдруг подумаю: «О, Господи!», — именно так.

— А кто со мной сегодня? Кружить будем, предупреждаю, и по одним топям. Чаи гонять будет некогда, — и я от этого голоса её просто теряю всякое разумение. – Ну, скажи, скажи, Верочка!

— А Пробатов что? Может, пусть он кашеварит сегодня? – но я знаю, это она нарочно.

Она меня пугает. И себя тоже. Напоминает, что ничто не вечно. И любовь наша не вечна. Наоборот, любовь эта эфемерна и, во всяком случае, конечна. Муж её работает в этом же районе, в соседнем квадрате, он начальник партии. Хороший парень, друг мой. Догадывается, не догадывается? Эх, да ну его к чёрту!

— Пробатов, ты собрался? Инструмент у тебя в порядке?

— Всё нормально, — я отвечаю, не оборачиваясь.

— Нормально. А тот раз лопата не насажена была. Топорик не забудь. Ты, знаешь что? Захвати полотно брезента, мне надо будет там образцы разбирать.

— А где взять? Вот всегда у тебя в последнюю минуту…. – а брезент у меня давно уж в рюкзаке, и она это знает не хуже моего, потому что сама его туда положила ещё с вечера.

Мы уходим. Но проклятая собака!

— Ну, ты можешь собаку отогнать? Ведь потащится за нами.

— Генка! — кричу я, обернувшись, — примани собаку, нам не к чему, какая здесь охота?

— Ну, ты умней ничего не мог? Сам-то отогнать её не мог? И так уже все видят….

Она быстро идёт впереди и сердито выговаривает:

— Я тебя просила мою двустволку не брать? Ты её тащишь, а все любуются, какой ты галантный кавалер.

Я гляжу ей в спину и знаю, что у неё уже рвётся с полных юных губ ликующая улыбка самозабвения. Нужно только быстрее скрыться в зарослях. Быстрее! Тогда она резко остановится, обернётся ко мне и…. Мы с ней обнимались, оба увешанные снаряжением, гремя им, изнывая от жары и любви. Я был уверен, что как-то, в каком-то приблизительном переводе сумею здесь пересказать, что она мне тогда говорила, шептала, будто нас услышать кто-то мог. Но я этого не сделаю. Знаю, что её давно уж нет в живых, а всё же я такого предательства не сделаю. Нет.

И потом мы ещё бежали, бежали вперёд, спотыкаясь, продираясь сквозь густой кустарник.

— Погоди, — говорила она, задыхаясь, — погоди, погоди, погоди….

Мы валились, наконец, на сырой мох, яростно вцепившись друг в друга, и, кажется, предусмотрительно заготовленным брезентом не сумели воспользоваться ни разу.

Она потом, медленно приходя в себя, долго, строго смотрела мне в лицо, будто заново знакомясь со мной. И я очень любил тогда грустную улыбку, которая появлялась у неё на губах — неуверенно, как бы в сомнении.

— Я из-за тебя вся ягелем искололась, и комары меня искусали. Из-за тебя! Из-за тебя! – слабо улыбаясь повторяла она, стуча мне в грудь кулачком. – Всё это из-за тебя! Всё….

Пришла связка оленей, которую прислал муж Веры, потому что у него в лагере незадолго до того приземлялся вертолёт. Там были газеты, сигареты «Прима», а мы уж давно курили махорку. Был и спирт. В общем – маленький праздник. Почему-то геологи тогда говорили «сабантуй». И случилась беда, потому что у Веры была фамилия девичья, не по мужу. И когда она спросила:

— А как там Коренкин?

Один из рабочих, который пришёл вместе со связкой, а был он в этой экспедиции человек новый, ответил:

— А что ему делается? В тайге не первый год. Начальник толковый. Он такую себе бабу из Туры выписал, что с ума сойдёшь.

Вера отошла от костра, а я остался и жадно выпил почти полстакана чистого спирта. Сидел и переводил дыхание. Мне было страшно, и стыдно, и просто очень плохо. Всё кончилось мгновенно.

Наконец, я собрался с духом и отошёл от костра в темноту. Где там было Веру искать? За спиной у меня уже звенела гитара.

Вспомни же, если взгрустнётся,
Наших стоянок огни…. – пел кто-то.

Я услышал её вздрагивающий голос:

— Олешка, милый ты зверюга…. Глупый, рогатый. Ну, вот тебе соли, давай, полижи сольцы. Нравиться, любишь ты соль? Нравится соль? Ну, давай, давай.

Я пошёл туда, где стояли связанные в круг под дымокур олени.

— Вера! Верочка! – она не отвечала мне.

Я подошёл к ней.

— Чего тебе?

— Да просто, я думал….

— Ничего ты не думал. Что ты думать мог? Думать, это разве твоё дело?

— Послушай, — сказал я. – А может и чёрт с ним?

— С кем?

— Да с Витькой твоим. Вернёмся в Москву….

И вдруг она громко закричала:

Нет! – и ударила меня по лицу. – Нет! Нет! Нет! – и с каждым этим коротким и хлёстким, как удар кнута, словом она била меня крепкой маленькой ладошкой по лицу. – Нет! Нет!

Когда я увижу теперь её? Я спросить хочу…. О чём? Вот сейчас вертелось в голове, а связать в слова не могу. Да я её и не увижу никогда. Не верю в это. Или увижу и спрошу? Мне просто дозарезу нужно её спросить. Вот о чём только?

О жизни и смерти
В последние годы это прошло, а после инфаркта, особенно ближе к концу 90-х, я почему-то то и дело попадал в больницу с сердечными приступами. В этих кардиологических отделениях бывали забавные случаи. А иногда и вовсе не забавные. Вот это, мне кажется, не слишком забавно.

Однажды меня положили в больницу с сильными загрудинными болями. Это когда грудь горит. Очень неприятно. Я, признаюсь, был сильно напуган. Я тогда ещё боялся этих приступов и чуть что – немедленно вызывал Скорую. Однако, как только, после недолгого лежания в реанимации, где я всем надоедал просьбами дать мне возможность покурить и жалобами на капельницу с нитроглицерином, от которой трескалась голова, меня переводили в палату, я сразу успокаивался, и мне начинало казаться, что я совершенно здоров, а может, так оно и было.

Раз как-то, я уже в палате расположился, заварил банку хорошего «купеческого» чаю, сходил покурить, выяснил, как бы тут к вечеру достать водки, и где, и с кем её выпить на сон грядущий – появляется мой лечащий врач. Это была молодая, красивая женщина – грузинка. Она была очень молода и поэтому необыкновенно серьёзна. Она считала мне пульс, с таким выражением лица, так строго ломала тонкие, изящно изогнутые брови, будто она должна была лично в этот момент решить мою судьбу. Я же был настроен очень легкомысленно.

— Доктор, простите, я не запомнил, как вас зовут? Вы грузинка?

— Больной, вы мне сейчас мешаете. Меня зовут Александра Давидовна. У вас тахикардия. Я вас направлю на эхо сердца. Завтра вам ещё одну кардиограмму сделают, а потом – на эхо. О Боже, ваша печень совершенно мне не нравится.

— Александра Давидовна, а что такое приключилось с моей печенью, почему она перестала нравиться красивым женщинам?

— Пробатов, перестаньте паясничать. А вы, почему решили, что я грузинка?

— Выговор, Александра Давидовна. И ещё одно обстоятельство. Если внимательно посмотреть вам в лицо – слышится звук зурны, вам этого никто не говорил?

Внезапно она выпрямилась и посмотрела мне в лицо широко распахнутыми, горячими чёрными глазами:

— Зурны? А мне, действительно, говорил это один человек. Он мне очень часто это повторял. Только его сейчас нет в живых. Его убили в Сухуми.

Она некоторое время молчала. Молчал и я, язык у меня отнялся.

— Больной, вы сюда поступили в состоянии опьянения. Вот, у вас тут стоит банка с крепким чаем, практически это чифир, от вас сильно пахнет табаком. Если вы лечиться не хотите, я вас немедленно выпишу. Но предупреждаю вас, что речь идёт о вашей жизни и смерти.  Жизнь и смерть – понимаете? Моего мужа и двух моих дядей расстреляли во дворе нашего дома. Мой муж…. Он русский был. Это он мне часто говорил, что во мне звучит зурна – так он говорил. – Не знал он, как и вы, конечно, что зурна играет всегда на грузинских похоронах. Мне не хотелось огорчать его…. Я верю, что он, действительно, эту музыку слышал, когда видел меня.

Я смотрел в её молодое побелевшее и как бы похолодевшее лицо. Жизнь и смерть. Что я знаю об этом?

Путешествие на Торлеерм
*
Остров Торлеерм расположен в Атлантике, в четырёхстах милях от устья Ла Платы. Площадь острова невелика — около 3 тыс. квадратных километров. Он представляет собою вершину громадного подводного горного хребта, выступающую над уровнем моря на две с половиной тысячи метров и покрытую непроходимыми джунглями. На высоте полутора тысяч метров горы образуют достаточно обширное плоскогорье, где с огромной глубины под мощным давлением выходят источники минеральной воды, образуя шесть небольших озёр, в которых по древней легенде обитают духи предков. Вода из этих озёр спускается вниз каскадом множества водопадов изумительной красоты. Химический состав этой целебной воды таков, что пар, которым курятся озёра и бурные ручьи, в разное время суток меняет цвет, производя незабываемое впечатление.

Это одно из красивейших мест планеты было бы бесценно для туризма, если бы не экономические трудности и тяжелейшие межнациональные, межрелигиозные и политические проблемы, которые издавна разрывают немногочисленное население на несколько враждующих группировок. Для того, чтобы провести на Торлеерме недолгое время отдыха, недостаточно огромных средств. Необходимо быть человеком смелым, хорошо владеть огнестрельным оружием. Нужна готовность к боевым действиям, а не к занимательным приключениям. Поднимаясь в горы, в зарослях громадных тропических деревьев, и древовидных папоротников и хвощей, прорубаясь сквозь исполинскую путаницу лиан, вы оказываетесь в мире глубокой древности и нетронутой природы. Это красиво звучит. К сожалению, трудно сказать, что более опасно в этом мире, обойдённом цивилизацией – нападение леопарда, укус змеи Годо, почти всегда смертельный, или встреча с индейцами, которые вовсе не гостеприимны и регулярно нападают на пришельцев с целью ограбить их или обратить в рабство, которое в горах неистребимо, хотя и запрещено Конституцией страны.

Столица Национально-Демократической Республики Торлеерм и единственный город на острове называется Гонтанбург. Переписи населения не производилось с середины XIX  в., когда голландский губернатор Ван-Мален пытался подсчитать количество рабов на плантациях хлопка и каучука. Когда же он решил переписать заодно и население деревень в горных джунглях и на побережье, его убил индеец по имени Бруро Орно. Местные жители очень не любят, когда их переписывают. Они подозревают, что вслед за переписью грянет ужесточение и без того сумасшедших налогов, единственное спасение от которых — в решительной неспособности властей налоги эти собирать.

Благодарные потомки поставили Бруро Орно бронзовый памятник на площади перед дворцом Парламента. А неподалёку, напротив дворца Президента стоит памятник губернатору Ван-Малену. Обе скульптуры работы одного и того же автора, Луиса О`Коннери, заезжего американца, который, после создания и установки этих шедевров изобразительного искусства, вскорости умер от белой горячки в доме для умалишённых.

Всё же можно предположить, что в столице постоянно живут около 18 тыс. человек  и около 50 тысяч на побережье, а в джунглях ещё тысяч двадцать — по мелким селениям. Индейцы гонтано (коренное население), голландцы, различные латиноамериканцы, афроамериканцы, просто американцы, евреи, армяне, курды, арабы, которых здесь зовут маврами, и ещё небольшая немецкая колония, сложившаяся после войны из тех обитателей третьего рейха, кто почёл за благо покинуть ставший неуютным для них Старый Свет. Самая многочисленная часть населения – гогцайя – более или менее устойчивый результат  смешения этих национальностей в течение столетий. Эти люди в общении очень трудны – они, вспыхивают, как порох, чуть что хватаются за нож и не любят иностранцев, а иностранцами считают всех, помимо своих соплеменников. Они живут в городе и на побережье. Индейцы гонтано не менее взрывоопасны и хотя немногочисленны, зато правильно организованы и вооружены. Обыденное явление на острове — кровавые стычки гогцайя с гонтано. Гонтано живут в горных джунглях, нападают на рыбацкие посёлки, а иногда даже на пригороды Гонтанбурга.

Население говорит на смеси голландского, немецкого, испанского и языка гонтано. Государственный язык английский, которым владеют лишь немногие чиновники и высшие офицеры армии и полиции. Практически всё производство осуществляется за счёт инвестиций из США. Не будет слишком смелым сказать, что народное образование на острове отсутствует. Грамоте детей учат функционеры бесчисленных церквей, религиозных конфессий и сект, то есть, те из них, кто сам умеет читать и писать. Дети немногочисленных богачей учатся в Аргентине, Уругвае, Бразилии, других странах Латинской Америки или США. За официальной чертой бедности находится 60% населения страны. Доллар имеет хождение наравне с национальной валютой (1 доллар – 159 гульденов на 19 апреля 2005 г.).

Достопримечательности: Два отеля (без звёздочек), «Интерконтиненталь» и «Бодоуно». Слово «бодонуо» означает по-индейски  временное укрепление из бурелома, которое туземцы в джунглях оборудуют каждый раз, останавливаясь на ночлег. В «Бодоуно» уровень комфорта нисколько не хуже, чем в лесу, только свежего воздуха, конечно, значительно меньше. А в «Интерконтинентале» обстановка европейская. Ужасная вонь и духота. Окна открывать нельзя из-за ужасной жары, которая здесь стоит круглый год, и тучи насекомых, от которых потом будет невозможно избавиться. Зато в клозете предусмотрена такая штука, как биде, только эти устройства никогда не работают, а если вам в номере биде починят, вы рискуете облиться из него с ног до головы, лучше уж его вовсе не трогать. Иногда вдруг в номере включается душ, а в умывальнике вода, хотя и солоноватая и тёплая, почти никогда не иссякает (в дневное время, конечно). Если захотите пить  ночью, спускайтесь в ресторан, там всегда в продаже папио – семидесятиградусный напиток, изготовляемый женщинами гонтано путём тщательного пережёвывания лесных орехов и сбраживания в подземных глиняных резервуарах. Стоит дорого (ночью), и есть опасность заразиться сифилисом, который здесь ни у кого не вызывает удивления, тем более осуждения – наоборот его отсутствие считается признаком нелюдимого характера или сексуальной неполноценности.

Третьей достопримечательностью острова Торлеерм является ежегодный весенний карнавал. Очень красочный, многолюдный и весёлый. К сожалению, в большинстве случаев этот праздник заканчивается перестрелкой и взрывами гранат, потому что политическая жизнь на острове носит крайне нервозный характер.

Что касается красот природы — изумрудных горных громад, возносящихся к бездонным небесам, минеральных источников, бьющих серебристыми фонтанами в глубоких ущельях, грохочущих водопадов и прочего – то местным жителям не до этого.

И вот я обещал одной молодой девушке, которую в ЖЖ зовут Fasetka или Fa, сопровождать её на этот замечательный остров, где она собиралась отдохнуть около месяца. То есть, это делается так. Вы вечером спокойно укладываетесь спать, а к утру, уже после месячного отдыха на Торлеерме, просыпаетесь у себя дома, как ни в чём не бывало, можете пить чай и отправляться на работу. По моему очень удобно. И это вам не стоит ни копейки, если только вас по ошибке не убьют боевики одной из действующих на острове террористических организаций, или вы не утонете во время рыбалки в океане, или не заблудитесь в джунглях и не окажетесь в положении раба у одного из индейских вождей. Во всех остальных отношениях такая поездка совершенно безопасна. Я решился на это, не смотря на печальный опыт. Ведь я уже однажды отправил девушку из ЖЖ, Antrum, в океанское плавание, в результате чего её едва не застрелили во время бунта на её же собственной прогулочной яхте.

Но мне всё кажется, что наши интернетские девушки живут очень скучно, проводя долгие часы перед уныло мерцающим экраном монитора. Я решил наступить на грабли. Разве это в первый раз?

Итак, я вечером, скорее даже ночью писал предыдущий текст, который, пожалуй, следует признать торопливым и не вполне основательным, хотя я ни от одного слова не откажусь. Не слишком, однако, доказательно получилось. Я, действительно, натерпелся страху за своих внучат, и вот меня понесло. Я дописал. Текст ведь короткий. И решил, дожидаясь комментариев, заглянуть в эл. почту. Там я обнаружил шифрованное письмо от Председателя комитета по внешней разведке Бонаканской республики, с которым познакомился в Голарне, когда ездил туда по приглашению господина Рутана Норда. Вот текст этого письма:

«Уважаемый друг! Считаю своим долгом как человек чести и добрый христианин предостеречь Вас. По моим сведениям Fasetka, она же Fa — не что иное, как рабочий псевдоним резидента армейской разведки Никанийской Конфедерации. Под личным руководством Fa четыре года тому назад был убит в своём кабинете Начальник Генерального Штаба Итарора, генерал-полковник Генрих Волкоп. Она же и разработала всю эту непростую операцию.

Fa, безусловно, является, одним из опытнейших в мире специалистов в области боевых диверсий. В её послужном списке несколько развязанных гражданских войн на Континенте, ликвидация всего личного состава Отдела безопасности Ядерного комитета Республики Баркарори и похищение из сейфа разгромленного офиса этого комитета документации высшего грифа секретности (последняя из упомянутых мною акций отличалась почти нереальной дерзостью и разработана была в считанные часы).

В настоящий момент Fa имеет звание майора никанийской армейской разведки, что соответствует общевойсковому званию бригадного генерала. В распоряжении Fa, как правило, не менее десяти опытных агентов, прошедших тренировки в лагерях на полуострове Крор. Fa лично очень опасна — всегда вооружена и прекрасно владеет любым оружием, у неё железные нервы, значительно понижена чувствительность к боли, она легко меняет внешность, обеспечена надёжной легендой.

Господин Пробатов, на острове Торлеерм обстановка не вполне стабильна. Цели, с которыми Fa решила посетить эту республику установить не удалось. Я уповаю на Господа Бога и Вашу осмотрительность.

Всегда к вашим услугам

Тари Горар».

Менять что либо было поздно. Не успел я лечь спать, как уже оказался на Торлеерме в доме своего друга, депутата парламента, Джоскаса Вивари. И тут же была Fa.

— Очень рад, — проговорил Джос, раздражённо бросая в пепельницу не раскурившуюся чёрную сигару. – Я надеюсь, Михаил, вы нас, наконец, познакомите.

— Доктор Джоскас Вивари, депутат и весьма влиятельный политик на этом острове. Фрекен Фа, туристка из России, — сказал я.

-Очень рад, — повторил Джос. – Я вовсе не доктор, а просто бакалавр. Вы китаянка, фрекен? Простите мне эту нескромность.

— Что вы? Я русская.

— Это имя меня ввело в заблуждение. Простите, — он очень нервничал. – Что если я на минуту уведу нашего друга в кабинет, а тем временем здесь накроют на стол? Мне нужно с ним проконсультироваться…. Прошу прощения, фрекен Фа.

В кабинете он сел на заваленный бумагами письменный стол и стал раскуривать новую сигару.

— Хочешь сигару? Слушай, кто эта Фа? Ты выпьешь виски? Кофе? Ко мне сегодня утром явились люди из Управления Безопасности. У них сведения, что сюда должна прилететь очень важная птица из разведки Конфедерации. Что за чёрт? Кого ты сюда таскаешь постоянно? – Джос говорил какими-то отрывками фраз и даже слегка задыхался. — Ну, не обижайся на меня, я сам не свой. Здесь ведь не Гавайи, в конце концов. Горцы обещали такой фейерверк на нынешнем карнавале, что самому Президенту станет жарко. Старый наглец Борноро так именно и выразился. Вернее всего, полиции придётся палить по-настоящему, потому что они сюда придут не с пустыми руками. Да…. Конфедерация. Проклятые пройдохи! У них тут полно агентуры. И они ждут повода. Им нужен только пустяшный повод для того, чтобы…. Неудобно оставлять даму так надолго одну. Красивая девушка. Они хотят нас просто проглотить. А что им стоит? Хватит и батальона спецназа. А проще всего поставить на рейде Гонтанбурга линейный крейсер, и мы тут окажемся, как мыши в норе, когда кот сторожит…. Как там дальше? Та-там, та-та-там, та-та-там, та та та…. И никто не убежит. Кажется, так. А почему ты не хочешь выпить? Боишься? Вот и я боюсь. Зачем я только вернулся сюда из Штатов? Мне предлагали работу в солидной строительной фирме. Михаил, ты мне скажи определённо, ведь мы друзья. Ты хорошо знаешь эту девушку?

Тут я подумал  и вспомнил такую малость, что ничего о юзере ЖЖ fasetka не знаю, кроме того, что прочёл в её постах и комментариях, а это очень мало – точнее, вовсе ничего. Действительно, очень милая девушка. А разве это не её специальность – производить хорошее впечатление? Всегда вооружена, опасна. И даже понижена чувствительность к боли. Легко меняет внешность. Шутка сказать, в собственном кабинете прикончить начальника генштаба королевства Итарор. Чёрт возьми!

— Пошли в гостиную, неудобно, — сказал Джос. – Я тебе верю. Верю в том смысле, что ты такой же идиот, как и я. Ну, ты не можешь мне объяснить, кого сюда привёз. Не можешь и всё тут! Чёрт тебя подери! И тебя и твои виртуальные фокусы. Но на этот раз, боюсь, у тебя надолго пропадёт охота….

Мы вошли в гостиную.

— Когда же мы едем ловить рыбу? – спросила Фа. Она очень смущалась. – Знаете, я совсем не укачиваюсь.

— Замечательно, — сказал Джос. – Раз вы не укачиваетесь, завтра же выйдем в море. Рыбы много было в последние дни. А макрели  просто очень много. Будет интересно. А ещё я б вам посоветовал с надёжным проводником подняться Чёртовым ущельем на гребень Пилы-горы. Там потрясающий вид сверху на город и бухту. Мы предоставим вам конвой для такого случая.

Вошёл чернокожий охранник и сказал:

— Ваше превосходительство, к вам человек от господина Борноро.

— Передай этому человеку, что я как председатель парламентской комиссии по внутренней безопасности государства не имею права принимать у себя дома посланцев от людей, объявленных Верховным Судом вне закона. И пусть убирается, – Джос обратился ко мне. – Ты видишь, что твориться? Есть такая русская сказка, я не помню названия. Там действие происходит в Стране Дураков.

Охранник вышел и тут же влетел в гостиную обратно — кубарем, а за ним следом вошёл коренастый, широкоплечий, седой старик в камуфляже американского десантника.

— Да, я пытался сохранить хотя бы видимость инкогнито. Всегда невольно рассчитываешь на порядочность партнёра, — спокойно произнёс он.

Затем этот человек церемонно поклонился:

— Я счастлив первым из истинных патриотов только что провозглашённой в горах Республики Гонтано приветствовать на нашей многострадальной земле высокую гостью из дружественной нам Никанийской Конфедерации. Я, действительно, счастлив, фрекен Фа. Это счастье, когда судьба Родины находится в столь юных, прекрасных и сильных руках, как ваши руки!

Фа с некоторым недоумением посмотрела на свои руки. Они, действительно, были юны и прекрасны, но сила этих тонких рук вызывала некоторое сомнение. Такими руками красавица может вести на верёвочке усмирённого дракона – несомненно. Но вряд ли можно этими руками убить генерал-полковника Волкопа. И мы, трое мужчин, тоже с недоумением любовались её руками. С недоумением. Так это резидент армейской разведки Конфедерации?

— Дорогой мой друг, уважаемый Борноро! – сказал Джос. – Я клянусь, что мне ничего не стоит арестовать вас, потому что городской гарнизон – в полной боевой готовности вместе с полицейскими частями, и мы с минуты на минуту ждём подкрепления, сюда идёт ещё батальон морской пехоты с северного побережья.

— Что вы скажете на это, госпожа Фа? — с улыбкой спросил старик. – Я же приглашаю пока вас и всех присутствующих, пусть уж Его Превосходительство нас извинит, в мой боевой лагерь, в ущелье Тали Лор. Очень красивое место. Что касается готовности гарнизона… не знаю право. Я сюда проехал через весь город на бронетранспортёре, и ни разу никто не спросил у меня, куда я еду. Со мной восемь человек. Таких, госпожа Фа, что вы будете любоваться этими молодцами. Я надеюсь, в горах вы примете парад наших войск, которым я буду командовать. Нам удалось сколотить армию, которую никанийские инструкторы месяц назад признали вполне удовлетворительной и боеспособной.

— Я буду принимать парад? — спросила Фа.

— Да, господин майор. Если сочтёте нужным, разумеется. Сегодня ночью, к утру, самое позднее, мои батальоны займут этот город, надеюсь, без особенных трудностей и потерь. Джос, прошу тебя проявить благоразумие, мой мальчик. Не тащить же мне тебя силой? Хоп! – лёгким движением руки Борноро отнял у Джоса выхваченный из-за пояса пистолет. – Успокойся. Извини, но всю твою охрану мне пришлось просто вырезать, чтобы шума не подымать. Но мы-то с тобой серьёзные люди. К тому же мой отец работал у твоего деда на канатной фабрике и всегда хорошо отзывался о хозяине. Твой дед был человек честный. Все б вы такими были. Ну, господа, прошу вас!

Мы вышли из подъезда и залезли в БТР.

— Вперёд! – сказал Бороро. – Я, признаться, хотел прихватить с собой ещё кое-кого из Генерального штаба. Господин майор, как вам кажется? Это несложно. Например, начальник Управления стратегических расчётов живёт совсем неподалёку. Он вам понадобится сегодня?

— Мне? Я не знаю, — сказала Фа. – Зачем он мне? А вы что с ним хотите сделать?

— Всё, что вы прикажете, господи майор. Я просто подумал, вы захотите его о чём-то выспросить. А у меня заговорит и мёртвый, если мне понадобятся от него какие-нибудь сведения.

— Нет, — неожиданно решительно и твёрдо сказала Фа. – Никто мне больше не нужен. Поехали.

— Слушаюсь!

Несколько минут БТР мчался по пустой улице на предельной скорости. Затем послышались винтовочные выстрелы. Затем грохнул несколько раз гранатомёт. Наш БТР остановился. Бороро, бесстрашный вождь повстанцев, сидел, закинув голову, словно изучая что-то в потолке.

— Фа, не смотри на него! – заорал я. – Джос!

— Выходите, — сказал Джос. – Только побыстрей, сейчас взорвётся эта чёртова машина. Значит, Бороро умер. Что там с его головорезами? Да шевелитесь вы! Послушайте, а вы фрекен что-то на майора армейской разведки совсем не похожи. Не знаете, как люк открывается? – он открыл люк. – Живей!

Оказавшись на воздухе, первое, что я услышал, это пение пуль. Звук этот мне немного знаком, и я не слишком уже заботясь о деликатности, повалил Фа на асфальт.

— Ты не ушиблась?

У неё оказалась рассечена бровь, и она ответила мне:

— Немножко.

— Господин! Господин! — послышался рядом хриплый голос.

Мы все, живые и уже мёртвые, лежали, укрываясь за колёсами БТРа. Рядом лежал, уткнувшись носом в асфальт, как и мы, здоровенный бронзовый парень, вооружённый до зубов.

— Главное, сейчас не двигаться. Сейчас они перестанут стрелять и потихоньку будут подходить сюда. А мы встанем и побежим. До парапета метров десять….

Я увидел, что мы находимся на набережной. Вероятно, мы какое-то время ехали вдоль этой набережной. Пока на нас не наткнулся патруль.

— Видите скоба в парапете? За неё завязан конец – там, внизу лодка, — парень держал пистолет направленным прямо мне в лоб. – Лодка эта моя. Двоих я возьму. Третий мне не нужен. Кого вы выбираете? Думайте, чёрт вас побери! Лодка моя. Я знал, что дело это добром не кончится, и спрятал её здесь. Никто, кроме покойного Бороро, о ней не знал. Мы бы на ней ушли с ним вдвоём, а может быть, он избавился бы от меня — у него это быстро получалось. Но теперь командую я. Вы решили? Это вам обойдётся в триста долларов. Есть у вас такие деньги?

— Есть. Не беспокойся об этом. Дай подумать, — сказал я.

Патруль поддерживали теперь ещё какие-то военные или полицейские, и пули шли поверх наших голов, будто струи проливного дождя, только горизонтально.

— Джос! – крикнул я. — Есть лодка! Можно в море уйти, но хозяин этой лодки…, — тут я что-то почувствовал и прыгнул на парня.

Он этого не ждал. И пистолет мне, хотя и не удалось у него отобрать, но удалось выбить из руки. Слишком далеко он отлетел. Тогда я схватил парня за волосы и ударил головой об асфальт. А Фа смотрела на всё это. И я ударил парня головой об асфальт ещё раз. Для верности. А Фа смотрела на меня. Потом она сказала:

— Но подожди, Беглый, что ты делаешь? Ты же его убьёшь, — мне стало ясно, что со мной сейчас просто девушка fasetka, которой завтра утром нужно на работу, на улицу Большая Бронная, в Москву. А где сейчас находится разведчица с тем же именем – мне уж на это было наплевать.

— Точно знаешь, что там лодка? – спросил Джос. – Тогда давай ждать, когда загорится машина. Мы побежим под прикрытием огня и взрыва. Взорвётся через мгновение после того, как загорится. Понимаешь? – я кивнул головой.

И когда загорелось, мы побежали и уже перелезали через парапет, когда ударил взрыв, это взорвался двигатель, а потом стали взрываться гранаты, которыми БТР был, видно, доверху зачем-то набит.

— Я не умею. Сможешь двигатель запустить? — спросил Джос.

— Смогу. Но сейчас нельзя показываться из-за парапета. Они не видят нас, а мы по этим скобам будем двигаться и уйдём довольно далеко, туда, видишь, где парапет заворачивает под прямым углом.

— Да ты молодец, — сказал Джос.

Мы с ним изо всех сил стали подтягивать лодку, хватаясь за скобы в парапете, а Фа старалась помочь нам своими тонкими руками. Когда взрывы стихли, когда солдаты выждали время, когда они, наконец, подобрались к пылающему БТРу, а потом вспомнили про нас, мы были уже за углом. И за нами не погнались. На кой чёрт мы были им нужны? Очень жаль было Джоса. Никто бы не усомнился в том, что он хотел бежать в горы к повстанцам. Ему ничего не оставалось, кроме пули в лоб.

— Куда ты думаешь идти? – спросил я.

— Пойду к зданию парламента. Там меня узнают.

— Но туда ещё надо добраться. Тебя же ищут и имеют относительно тебя, я думаю, такой приказ, что….

— У них приказ меня немедленно расстрелять. Хотя нормальные люди сперва допросили бы сбежавшего депутата. Но здесь всегда очень торопятся. Слушай, а что это за история с никанийской разведчицей?

— Пока не знаю, — сказал я. Я, впрочем, и сейчас этого не знаю.

Я запустил дизель, и мы пошли вдоль набережной, очень осторожно, стараясь оставаться в тени высокого парапета.

— Смотрите! Что это? – сказала Фа.

Джос засмеялся:

— А! Защитница всех заплутавших в ночном океане. Вы читали Александра Грина? Я читал. В очень плохом переводе, к сожалению. Как её звали?

— Фрези Грант, — сказала Фа.

— А эту звали Жозефина Новель. Очень похожая история. И верят, будто она встречается в океане тому, кто терпит бедствие и готов отчаяться. Вот поставили памятник ей. Во время карнавала её засыпают цветами так, что ничего уже не видно, кроме лица. Мы все этот памятник любим здесь. Больше, сказать по правде, нас нечем здесь объединить, а остров наш такой маленький…. Михаил, высаживай меня здесь, а сам с девушкой уходи подальше в море. Вас подберёт аргентинский сторожевик. Они регулярно здесь ходят, потому что в море у нас всегда неспокойно.

— Но мы же должны подтвердить, что вы не бежали к повстанцам. Мы это можем подтвердить, — сказала Фа.- Они сами вас захватили.

— Вы милая девушка. От всего сердца желаю вам хорошего мужа. Но кто вы? Вас тут никто не знает. Даже я не знаю кто вы. Прощайте! – он вышел на набережную, постоял немного у памятника и пошёл в сторону, откуда слышна была автоматная стрельба. Мне показалось, будто Джос что-то насвистывал, когда не торопясь шёл в ту сторону.

Около часу я уходил прямо в открытый океан. Стрельба не стихала, и мы уже слышали залпы артиллерийских орудий. Кажется, на Торлеерме начинался карнавал.

Почти прямо по курсу мне виделся какой-то предмет, который несло течением впереди меня. Наконец, ясно стал виден ярко-красный спасательный жилет и длинные размытые волной чёрные волосы. Прошло минут пятнадцать, пока я догнал то, что оставалось от женщины, о которой нам с Фа нечего вам рассказать. Она была мертва. Тонкий сыромятный ремешок удавкой был затянут вокруг шеи. А когда я освобождал её от жилета, чтобы тело по обычаю предать морю, на шее увидел тонкую стальную цепочку. На цепочке было что-то вроде серебряной стрекозы и надпись fasetka.

Вряд ли она вспомнила о Фрези Грант или о Жозефине Новель накануне смерти. Ей, думаю, было не до того.

Фасетка это такой глаз насекомого.

Мне всегда казалось очевидным, что победа над фашизмом была одержана антигитлеровской коалицией, в которой СССР оказался вынужденно. Именно поэтому с первых дней войны советскому народу объявили, что он ведёт Великую Отечественную войну, защищая Социалистическое Отечество, а вовсе не сложившийся к тому времени миропорядок, которому фашистская Германия и её союзники угрожали.

После падения Германии СССР вплоть до конца 80-х годов угрожал этому миропорядку, и Бог весть, чтоб случилось, если бы не он не рухнул вследствие экономических и некоторых других причин — в частности от того, что у молчаливых миллионов (слово народ я уж боюсь упоминать) не лопнуло терпение, отчего необходимость закругляться встала перед партноменклатурой, как реальная необходимость. Что я имею в виду, когда пишу, лопнуло терпение? Люди всё меньше стали работать и всё больше растаскивать по домам совершенно бесхозное достояние развалившейся экономики. Молчаливые миллионы стали саботировать социалистический способ производства и социалистический образ жизни. Молчаливые миллионы всё решили. Не Горбачёв, не диссиденты, не международные жидо-массонские заговорщики, а молчаливые миллионы граждан величайшей и жесточайшей в мировой Истории тирании.

Я никогда не употребляю никакой брани письменно, помимо прямой речи в художественном тексте (очень редко и, как правило, неудачно). Не стану отвечать на брань. И прошу за меня в таких случаях не заступаться.

(04 2005)

Вот я решил выслать сюда некоторые соображения по поводу, который, как я убедился, вызывает волнение и даже мучительные истерики у взрослых, умудрённых опытом и достаточно образованных людей. Всё это продумано мною много лет назад, не потребует усилий, а для меня лично это очень важно.

Однако, вопрос серьёзный. В России особенно. Он решения в интеллектуальной среде не получил, не смотря на горячую дискуссию в течение всей российской Истории. Наоборот, по-прежнему является предметом яростных распрей. А историческое развитие в течение всего XX столетия пошло так, что и перед Европой стоит этот роковой комплекс проблем, а значит, это важно для всей планеты, решает судьбы её на тысячелетия вперёд. Я приведу всего две цитаты из комментариев к моему журналу в ЖЖ.

Я позволил себе выписать из комментариев одной женщины, которая умудряется разумно аргументировать, легко обходясь без брани и злобных выпадов личного характера:

«Что значит «беспризорный народ»? И кто это должен о нем заботиться? И что значит «мы такого народа не достойны»? Кто эти великолепные «мы», стоящие над народом и готовые о нем снисходительно рассуждать?»

«Неужто Вы думаете, что без поддержки «беспризорного» народа (или значительной его части) коммунистический режим долго бы продержался?»

А вот отрывок из анонимного комментария, более резкого, эмоционального и значительно менее, так сказать, партикулярного. Автор, молод, категоричен и не склонен к рассуждениям академического характера:

«А им что надо, сопереживание? Понимаете, никакое деятельное участие со стороны (помимо терапии разве либо изоляции от пойла) не отвратит их от водки. Потому что не в водке дело. И сопереживание тут губительно», — последнее я привёл как пример отношения к миллионам соотечественников, отношения, принятого интеллектуальной частью общества или же людьми, которые в силу рода занятий к этой части механически примыкают, безо всякой попытки критически осмыслить эту беспощадную точку зрения.

Из «Бориса Годунова». Беседа двух властителей российских судеб:

Ц а р ь
…дай сперва смятение народа
Мне усмирить.

Б а с м а н о в.
Что на него смотреть;
Всегда народ к смятенью тайно склонен:
Так борзый конь грызет свои бразды;
На власть отца так отрок негодует;
Но что ж? конем спокойно всадник правит,
И отроком отец повелевает.

Ц а р ь.
Конь иногда сбивает седока,
Сын у отца не вечно в полной воле.
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн,
Смиритель бурь, разумный самодержец
Так думал и — его свирепый внук.
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже

Если я правильно понял Пушкина, он в финале трагедии осуждает такое отношение к народу и предупреждает об опасности. Хрестоматийное: «Народ безмолвствует». Пушкин имеет в виду: Народ угрожающе безмолвствует. Не так ли? Народное угрожающее молчание прерывается Разиным, Пугачёвым, а потом и крушением российской державы.

Народ, таким образом как социальная общность внутри нации не требует никакого специального определения. Что такое народ и что такое не народ – для величайшего русского мыслителя очевидно. Он нигде такого определения не даёт. Попросту: Народ – народ и есть.

Не мне же браться за то, чего Пушкин не стал делать?

Вплоть до конца шестидесятых годов XX века в России никто ни разу не высказал сомнения в существовании социальной дифференциации внутри национальной общности и в частности определённого деления на народ и просвещённую его верхушку, которая отделена от народа спецификой образования и воспитания. Ведь до XVII века образованный русский образован был по-гречески, а после петровских реформ и даже несколько ранее – по-западноевропейски. Это обстоятельство положило между народом и интеллигенцией (я здесь употребляю этот термин, определяя социальную принадлежность, а не как иначе) непреодолимый барьер непонимания.

Позднее, в ходе борьбы русской интеллигенции с деспотической властью и Православной церковью, более или менее неожиданно для европеизированных русских интеллигентов обнаружилось, что народ не хочет коренных перемен, не испытывает ненависти к Романовым, и верит в Бога, вовсе не «почёсывая задницу», как это показалось Белинскому, а очень искренне и упорно, часто фанатически. Это вызвало среди людей, готовых пожертвовать и часто жертвовавших народу свои молодые жизни, горькое разочарование и обиду. Во времена В. И. Ленина у него и его соратников эта обида переродилась уже в свирепую ненависть.

Отдельно хочу напомнить, что до середины 30-х годов в лесах скрывались вооружённые люди. Народ, в отличие от интеллигенции, совершенно большевиков не принял, он им покорился, не имея достойного руководства для борьбы с этой бедой.

Орджоникидзе, проезжая со Сталиным российский Юг, решился напомнить:

— Коба, здесь умирают с голоду.

— Пусть подыхают, — сказал Сталин. Они саботируют.

Почему же просвещённая часть национальной общности несёт за народ ответственность? Да потому что она призвана сформировать национальную идеологию, способную народ организовать и защитить от него самого, ни в коем случае не предлагая ему никакой наркологической терапии и никой изоляции от «пойла». Это бесполезно.

Необходимо оговориться. Система религиозных представлений может быть частью национальной идеологии, но никак не представлять её целиком, поскольку религия целого ряда вопросов национального бытия не касается по определению.

Всё, о чём я сейчас, быть может, очень путано высказался, не имеет отношения к поискам «национальной идеи». Национальная идеология, о которой я говорил, это столетиями сложившаяся система взглядов на мир, а ни в коем случае не сиюминутный лозунг.

Русский народ беспризорен, потому что мы далеки от него. Именно так далеки, как далеки были декабристы, Герцен, которого они разбудили, и так далее, и Ленин, который это отметил, и я который это сейчас пишет, и вы, которые это сейчас читают (многие, увы, закипая).

В 1947 году мне было годика полтора, я едва начинал ходить. Мы тогда с бабушкой жили в Москве, в Водопьяном переулке, у метро Кировская. С Сахалина прилетел отец. И однажды мы с ним собрались гулять на Сретенский бульвар. Вернее он собрал меня, и мы отправились туда пешком, это совсем недалеко. С полдороги он вернулся, бледный и напуганный:

— Нехама Львовна, ребёнок ходит совершенно ненормально, у него нарушение двигательных функций опорного аппарата. Немедленно показать его пока хирургу, а потом мы будем думать….

— Но, Александр Николаевич, вы же одели ему штанишки обеими ногами в одну штанину!

Прошло много лет. Я приехал в Москву из Калининграда, поступил в Литинститут. Бабушка умирала. Она лежала в большом кабинете моего дядьки, мучительно перебарывая сильнейшие боли. Как только она обнаружила, что уколы морфина туманят ей голову, немедленно отказалась от них:

— Я хочу всё видеть. Может быть, это самое интересное, — совершенно серьёзно сказала она.

Итак, я приехал и пришёл к дядьке. Сел у бабушки в ногах. Говорить ей было трудно. Она редко открывала глаза. Её белоснежная голова такая же царственно строгая и красивая, как всегда, лежала на подушках спокойно, и лицо было неподвижно. Только дышала она очень часто, и медсестра то и дело промокала её лоб салфеткой.

Бабушка открыла глаза и увидела меня.

— Мишутка…, — лицо её едва засветилось ласковой улыбкой. – Знаешь, милый, о чём я вспомнила? Когда тебе было полтора годика, твой папа повёл тебя гулять на Сретенку. Но он сунул обе твои ножки в одну штанину. И вернулся в панике. Он решил, что у тебя нарушение двигательных функций  и требовал врача.

Улыбка бабушки светит мне всю жизнь. Никто так не улыбался, как она, кроме одной женщины. Но она очень далеко сейчас. Может быть, я уж её не увижу никогда.

Здесь снова про бывшего уголовника, и, кому это создаёт нервотрёпку, не читайте этого, пожалуйста. И длинно.

В шестидесятые годы в Калининграде я знал  человека, о котором, не понятно почему, я здесь ещё не рассказал. Я с ним даже сделал один рейс к Южной Африке. К сожалению, это был его последний рейс, он погиб прямо у меня на глазах, и забыть его я не смогу никогда, да я и не хочу о нём забывать. Для матроса он был уже очень немолод. Ему было под пятьдесят, и он ходил в море около двадцати лет судовым плотником, токарем, боцманом, даже одно время был тралмастером, но чаще матросом из-за тяжелейшего характера, пьянства и склонности к рукоприкладству.

Я познакомился с ним в ресторане, а до этого много слышал о нём, потому что его и любили, и боялись, и рассказывали разные страшные, забавные и совершенно невероятные истории. Я назову его фамилию, это дело прошлое, а фамилия необычная — Руп, Матвей Васильевич. Вполне возможно (но совершенно не обязательно), что он был украинцем, как это в паспорте было записано. Впрочем, он был детдомовский, откуда сразу попал на зону, и, вернее всего, сам своей национальности не знал.

Мы сидели в ресторане «Чайка» за большим, шумным, весёлым столом. В какой-то момент все ушли танцевать. Он остался по возрасту, а я – просто никогда не мог научиться танцевать, и до сих пор не умею. Оставшись с глазу на глаз, мы выпили. Он посмотрел на меня очень блестящими, чем-то пугающими, чёрными глазами и глубокомысленно произнёс с улыбкой:

— Вот так-то оно, дело, понимаешь, и идёт. Очень просто. Верно я говорю?

— Ага, — сказал я. Мне тогда было года двадцать два, и я смотрел с восторгом на этого легендарного человека.

— А чего танцевать не идёшь? Баб боишься?

— Да я, дядя Матвей, не умею танцевать.

— Ну, значит, дурак. С танцами бабу всегда можно улестить. Очень просто. Пока танцуешь, она уж навздыхается от мужика, и – твоя. А без танцев это всё лишние хлопоты, приходится много говорить, бывает и чего лишнего наобещаешь, а это не годится, не хорошо. Учти, бабе врать грех, всё равно, что малому дитю, — он был в том самом лёгком подпитии, когда человека клонит в высокой философии.

Какое-то время молчали, глядя на танцующих, а потом он продолжал:

— Вот, например, говорят — судьба индейка. Не-е-ет, братишка. Индейка это птица глупая, а судьба, бывает, такие задаёт задачки, что ни один академик ни хрена не разберёт. Взять меня. Я был малолетка, а проходил по статье, что и взрослому б не надо, — он назвал номер статьи. – А это что? Очень просто. Вооружённый грабёж. И часть такая-то – участие в группе, организованной с целью вооружённого грабежа.

(Здесь мне придётся оговориться. Я никогда статей этих не помнил, и мне сейчас не хочется наводить справки. Что-то в этом роде).

— Ну, и где б я был, если б не Рокоссовский? А по таким статьям, вообще-то на фронт с зоны не сымали. Тут нужно было мозгами ещё пошевелить, а то б я там, мальчишечка, пропал. На Ураллаге кум был, пожалел меня. Не знаю почему. Во время войны нельзя сидеть. Что ты? Спаси Бог. С голоду даже и воры припухали, очень просто, а не то что я по тем временам – дурак дураком.

Такова была наша первая встреча. Каким образом он умудрился получить визу на загранплавание? Очень просто – используя его любимое выражение – году в 48 он, молодой ещё парень, работая на судостроительном заводе слесарем, каким-то образом столкнулся с Заместителем начальника Управления по кадрам, это была женщина.

— Мне двадцать пять, а ей уж было к сорока, — рассказывал он мне позднее. — Я на ней женился, а её с места попёрли и чуть из партии не погнали. Очень просто. Но я её всегда уважал. Пальцем не трогал. И она на меня не обижалась, что всю жизнь фартовую ей поломал. Жили душа в душу. Добилась она через блат для меня визы. Вот так, брат, очень просто. Умерла. Сердце было слабое у неё, а любовь сильно горячая, такие долго не живут. Детей не было, вот что я жалею.

Год я вспомнил сейчас. В 68 году я оказался с Матвеем на одном судне. Вот почему мне год запомнился. Когда я пришёл на пароход с направлением, он сразу окликнул меня:

— Э, корифан! Чего не подходишь? Такой гордый. Забыл? А в «Чайке»-то мы с тобой нарезались, вспомнил? А у меня, брат, горе, — он улыбался, а тут нахмурился. – Рокоссовский, Константин Константиныч, помер, слыхал? Передавали. Жаль мужика. Я его раз видел, он  к нам в часть приезжал. Заходи ко мне, помянем его. Тебя кем сюда? — он стоял на палубе в выцветшей и перепачканной тиром (тавот с графитом) тельняшке, и сплетал гашу (нескользящую петлю) для швартового конца. Он это делал без рукавиц, методически орудуя свайкой, не смотря на стальные каболки (обломанные проволоки), торчащие из старого стального троса. Рыбу, птицу, молодицу в рукавицах не берут, — говорил он, и всегда, даже зимой работал на палубе голыми руками, и рыбу солил голыми руками.

Вот я могу без мата обходиться, а как быть с этой терминологией? Не знаю.

— Матросом. Первым классом, ответил я.

— Добро. Я скажу старпому, чтоб ко мне в кубрик. Ты парень ничего.

На судах СРТ-Р не было в носовой части большого кубрика для матросов, как на СРТ, а жили в корме, в четырёхместных каютах, «как люди».

— Лёнька, — крикнул он боцману. – Есть ещё троса?

— Все, — откликнулся молодой боцман.

— Да ты прикинь всё – на корму, на бак, ещё прижимные, и запас. А то в море будет некогда. Пускай ребята по палубе растащат, чтоб ни одной колышки, и покойлают в бухты аккуратно, видишь концы старые. И бери людей разбирать форпик, или ты куда эти лишние концы? Уберите вы палубу, что у вас тут за бардак? Вот набрали на флот трактористов…, боцмана, вашу мать! Пойдём к старпому, — обратился он ко мне.  Направление отдашь, и я тебе место покажу.

В том рейсе мы работали, намного южнее Африки. Был очень длинный переход, в течение которого все тралы «вооружили», и делать стало нечего. Боцман гонял молодых ребят, где что подскрести, подкрасить, а, кто постарше, играли в карты или слонялись по палубе. Многие что-то мастерили, плели «авоськи» из капрона, вытачивали ножи с наборными ручками. А Матвей почти непрерывно спал в каюте. Его свирепый нрав проявился только однажды.

Сильно штормило, и все сбились по каютам. Он лежал на летающей койке с открытыми глазами и, казалось не обращал ни на кого внимания. За столом играли. Вдруг он встал, протянул руку и вынул из-под стола, приклеенную туда хлебным мякишем карту:

— А это у тебя что, братишка?

Мгновенно он взял сильными пальцами жулика за горло и так держал, пока тот не стал сипеть и посинел. Матвей ему ничего не сказал, просто отпустил. Он снова лёг на койку со словами:

— Хрен вас поймёт, с кем за стол садитесь. Что за люди пошли? На зоне с него бы машку сделали, а тут никому не касается. Тьфу ты!

Иногда мы подолгу разговаривали с ним, и сейчас я не в состоянии вместить эти разговоры в такой объём, да и обдумать это нужно. Говорили о довоенных лагерях, о войне. О колхозах и советской власти, вообще. О начальстве. Говорили и о женщинах. О семьях. О детях. Безусловно, он был незаурядный человек. Судьба! Не смотря на малограмотность, он ни разу не высказал никаких «шариковских» суждений не о чём. Например, я был яростным противником колхозов. Он ужас положения людей в деревне знал гораздо лучше моего. Но высказался так:

— Миш, этого ты по молодости не поймёшь. Людям хотелось этого, долго хотелось. Почему один богат, а другой голодает? А попробовали, поздно было ворочать назад. Я так до сих пор не пойму: вот есть такой закон, что гуртом на земле мужики работать не могут. Никакими пулемётами этого закона не перестреляешь, хоть ты всех постреляй. Но откуда это, чей закон?

По поводу своего прошлого:

— В детдоме голодно, та ж тюрьма. Ну, и дурак был. А я не жалею. Пускай судят на том свете. Воры были справедливые, слушали своего закона, а у комуняк один был закон – девять грамм тебе в затылок….

Когда мы пришли на промысел, а ловилась там в больших количествах мерлуза, Матвей предложил мне стоять с ним на кормовой доске вторым номером. То есть я его фактически должен был подстраховывать. Мы находились чуть северней сороковой широты, и там уже хорошей погоды не бывает никогда.

Что такое кормовая распорная доска? Тогда было бортовое траление. Трал уходил в воду не по кормовому слипу, как на современных судах, а выкидывался с борта. А при выборке трала выскакивает из воды здоровенный такой металлический или деревянный, обитый железом блин центнера, если не ошибаюсь, на два с половиной. И он бешено раскачивается у человека перед носом, а он, вставши на планширь, и ухватившись рукой за скобу, должен к нему подсоединить несколько концов. И остаться живой. Вставать на планширь строго запрещается техникой безопасности, а без этого задача оказывается слишком сложной, много возни. Матвей делал это совершенно механически, легко и спокойно. У него выработался навык.

— Я это могу и во сне, — говорил он.

Однако, однажды Матвей, глядя на выходящую из воды доску вдруг спрыгнул на палубу. Он был бледен, как мел. Доска вышла и остановилась напротив.

— Кормовая доска! – закричали с крыла рубки. – Уснул там кто?

— Не могу накинуть гак! — крикнул Матвей. – Сделайте циркуляцию. И по новой выбирайте. Я заболел. Потравите ваер, лебёдка!

— Иваныч, давай сегодня кого-нибудь вместо меня, — сказал он подлетевшему гневному тралмастеру. — Ты знаешь, что я видел?

— Да брось. Иди, отдыхай, — сказал мастер. – Я сам накину. Что ты, брат?

— Да померещилось, — криво улыбаясь, весь в холодном поту, сказал Матвей.

Он ушёл. Попросил, и старпом выдал ему спирту. Дело было ночью, а утром Матвей вышел на палубу сильно пьяный и очень весёлый:

— Йе-эх! – заорал он. – Сахалин, Охотск, Камчатка! Йе – эх! Лаперуза, мыс Лопатка! Иваныч, как там дальше? Подпевай, я не помню….

Все улыбались, глядя на его гуляние.

— Там про Питер, — сказал мастер. – Где ж ты Питер….

— А, точно. Где ж ты, Питер? Эх, забыл, такая песня….

На следующую вахту он вышел, как ни в чём не бывало. Вот выбрали ваер, показалась доска, он стоял, сбив ушанку на затылок. Лицо его было спокойно. И он сказал:

— Сейчас возьмём доску, и сбегай, найди у меня в рундуке….

Всё. Мгновенно его не стало. То, что свалилось на железную палубу в шкафуте это было уже – не Матвей. Он умер.

К чему я всё это написал? Мне тревожно, что народ наш совершенно беспризорен. Ей-Богу, ребята, совсем у нас о людях никогда никто не думал. И это повелось, кажется, ещё от Гостомысла. А потом говорят: Да что это за народ? Каждый народ достоин своего правительства. Ничего так не получится. Мы все такого народа не достойны. Это будет вернее.

В 2003 году, в Москве, в Вагриусе вышла книга мемуаров Маннергейма. Недавно я прочёл её, с трудом продираясь сквозь сухой, канцелярский текст, вышедший из-под пера старого, строгого офицера, который на исходе своих дней, бесстрашно глядя в сумрачное прошлое, фиксирует события своей биографии, будто докладывая высшему командованию о проведении боевой операции. Он безупречно и беспощадно отмечает свои ошибки и промахи, их причины, ошибки противника, его промахи, действия всегда ненадёжных и неверных союзников, вереницу предательств, невозмутимо ведёт счёт горьких разочарований, утрат — потери, потери, снежные поля, где лежат тысячи его верных солдат. Всё одинаково точно и хладнокровно.

Трезво отдавая себе отчёт в том, что эта операция (так – о жизни своей) не может быть признана вполне успешной, нельзя однако, не отметить, что поставленная предо мною боевая задача в самом общем плане была выполнена, с Божьей помощью и благодаря героизму и стойкости вверенных мне вооружённых сил, не смотря на большие и порою неоправданные материальные и моральные жертвы, — но это не цитата, я просто попытался скопировать его манеру выражаться.

А это уже цитата: «В моей личной жизни… произошли перемены: в 1892 году я сочетался браком с госпожой Анастасией Араповой. Её отцом был генерал-майор Николай Арапов, входивший в свиту Его величества. В прошлом он также был кавалергардом», — это и ещё два — три таких же беглых, но чётких, деловых упоминаний – вот и всё о его личной жизни. У него были двое дочерей. Жена, судя по фотографии, вовсе не  красавица, но выражение её лица мягко и светлая улыбка добра. Случались годы, на протяжении которых он ничего не знал об их судьбах.

Есть короткий отчёт о разговоре с ясновидящей, которая успокоила его в 1917 году: его дочери живы, и всё. Он это никак не комментирует. Вряд ли он серьёзно относился к такому шарлатанству, но с ясновидящей барона Маннергейма познакомила в Одессе леди Мюриель Паджет. Неприлично было бы выразить сомнение. «В те дни мне часто приходили мысли о судном дне, и я совсем не удивился, когда 8 ноября газеты написали, что Керенский и его правительство свергнуты».

Я приведу ещё несколько цитат из этой книги.

В 1940 г. Черчилль сказал по радио, обращаясь к народу Великобритании: «Одинокая Финляндия, эта достойная восхищения, гордо сражающаяся страна, стоящая на пороге смертельной опасности, показывает, на что способны свободные люди. То, что Финляндия сделала для человечества, неоценимо. Мы не знаем, какая судьба выпадет на долю Финляндии, но, будучи свидетелями скорбной драмы, остальная часть цивилизованного мира не может равнодушно относиться к тому, что этот мужественный народ Севера будет разбит превосходящими силами и ввергнут в рабство, что хуже смерти. Если свет свободы, который так ясно ещё сверкает на Севере, погаснет, это будет возвращением к временам, во мрак которых канут результаты двухтысячелетнего развития человечества, не оставив ни малейшего следа». Как тут не вспомнить Толкиена? Здесь определённо видны исторические источники его творчества.

1941 год. Из стокгольмской газеты «Дагенс ньюхетер»: «Следовательно, финским вооружённым силам сейчас по требованию Британии следует уйти на границу, которую Советская армия насильственно растоптала своим сапогом. И это после того, как финны отбросили врага на восток от этой границы».

«Премьер-министр Черчилль – Фельдмаршалу Маннергейму. Лично, секретно, в частном порядке.

Я очень огорчён тем, что, по моему мнению, ожидает нас в будущем, а именно то, что мы по причине лояльности вынуждены через несколько дней объявить войну Финляндии. Если мы это сделаем, то станем вести войну, как того требует ситуация. Уверен, что Ваши войска продвинулись настолько далеко, что безопасность страны во время войны гарантирована (Ни слова о том, что может произойти с Финляндией после окончания войны. Беглый), и войска могли бы остановиться и прекратить военные действия. Не нужно объявлять об этом официально, а просто достаточно отказаться от борьбы военными средствами и немедленно остановить военные операции, для чего достаточным является суровая зима, и таким образом де-факто выйти из войны.  Я надеюсь, что в силах убедить Ваше превосходительство в том, что мы победим нацистов. Я сейчас испытываю  к Вам гораздо больше доверия, чем в 1917  — 1918 годах. Для многих английских друзей Вашей страны было бы досадно, если бы Финляндия оказалась на одной скамье вместе с обвиняемыми и побеждёнными нацистами. Вспоминая приятные наши беседы и обмен письмами, касающимися последствий войны, я чувствую потребность послать Вам чисто личное и доверительное сообщение для раздумий, пока не поздно.
29 ноября 1941 года».

«Фельдмаршал Маннергейм – Премьер- министру Черчиллю. Лично, секретно, в частном порядке.
Вчера я имел честь получить  переданное мне через посла США в Хельсинки Ваше послание от 29 ноября 1941 года. Благодарю Вас за то, что Вы дружески послали мне эту частную весточку. Уверен Ваше превосходительство понимает, что я не в состоянии прекратить осуществляющиеся сейчас военные операции, прежде чем наши войска не достигнут рубежей, которые, по моему мнению, обеспечат нам необходимую безопасность. Было бы жаль, если эти военные действия во имя защиты Финляндии приведут к конфликту с Англией, и я был бы очень огорчён, если бы Англия посчитала необходимым объявить войну Финляндии. Посылая эту личную телеграмму, Вы проявили весьма дружеские чувства в эти тяжёлые дни, что я очень высоко ценю.

2 декабря 1941 года».

«Если бы я мог считать обращение премьер-министра Черчилля инициативой исключительно английской, то, доверяя его пониманию и умению хранить тайны, мог бы ответить в более откровенной и точной форме. К сожалению, в сложившихся тогда условиях, это было невозможно, поскольку приходилось предполагать, что инициатива британцев является результатом нажима, оказанного русскими (что позднее и подтвердил Черчилль в своих воспоминаниях), и что лица, пославшие это обращение, обязаны известить Москву о содержании ответов….»

В каком ужасном положении находились эти люди, и какие смрадные тени нависали над ними обоими!

«Нужно ли финским войскам выступить вместе с Красной Армией против Германии, которая, правда, в 1939 году «продала» нас, а сейчас уже более года являлась и, видимо, будет являться и далее, нашей единственной защитницей от экспансионистских стремлений русских?»

Весной 1941 года Маннергейм обращается в Международный Красный Крест за помощью в содержании советских военнопленных, которая соответствовала бы условия Женевской конвенции, не смотря на то, что СССР эту конвенцию не подписал. Всего за последующие два года Красным Крестом было с этой целью передано Финляндии около 30 000 стандартных пятикилограммовых пакетов с продуктами и табаком. Лекарства и продовольствие поступали и от Американского и Швейцарского комитетов Красного Креста. Нет смысла упоминать о том, в каких условиях содержались в СССР финские военнопленные.

Последняя цитата, важная для меня, поскольку я еврей:

1941 год. В Финляндии содержатся около двухсот евреев, получивших статус политических беженцев.

«Немцы … посчитали, что политические беженцы в Финляндии находятся под недостаточным контролем, и попросили передать этих евреев Германии. Министерство внутренних дел …. приступило к мероприятиям по передаче немцам примерно пятидесяти евреев.

Когда я услышал об этом от генерала Вельдена, то в присутствии его и ещё нескольких членов правительства выразил резкое недовольство вышеуказанными действиями, подчеркнув, что соглашаться с подобным требованием немецкой стороны унизительно для государства. Хотя в Финляндии в течение всей войны ничего не знали о методах, применяемых в немецких концлагерях – мы узнали о них лишь позднее, — всё же было ясно, что беженцев, нашедших убежище в правовой и цивилизованной стране, в Германии ожидает неблагосклонная судьба. …Правительство приняло решение воспротивиться требованиям немцев».

Не будучи историком, я не рискну сам прокомментировать то, что здесь привёл, тем более, всю книгу в целом. Просто я был сильно потрясён и хочу поделиться.

Маленький Данилка продолжает болеть. Сегодня днём уснул,  проспал очень долго. Семь часов вечера. Его нужно разбудить. Но все ждут – будить его жаль. Наконец из его комнаты послышалось: он что-то сказал.  Я тихо зашёл к нему, и сразу он заплакал. И тут же замолчал, когда я дал ему бутылочку с тёплым сладким чаем. Он тянул чай из соски, громко чмокая, а одной рукой крепко взял меня за большой палец. Глаза его закрылись.

Данилке скоро два года. Он очень крепкий, широкоплечий, ширококостный, сильный паренёк. Мужик будет здоровый. Он, однако, тихий. Верёвки будут вить из него бабы — добродушный и доверчивый, с круглым открытым лицом доброго и простого парня. Сейчас у него небольшая температура, его мучает кашель, сопли, дышать трудно, его клонит в сон. Угрелся он под одеялом. Жар. Спать, спать. Он закрывает глаза и начинает посапывать, крепко вцепившись в мой палец, и ревниво следит за каждым моим движением, чтоб я не ушёл. Невозможно передать словами, сколько драгоценного, бесхитростного доверия выражает этот жест, как он верит в свою безопасность, ощущая эту неверную руку старого пьяницы. Чай! Хочу чай! Снова, не открывая глаз, он жадно пьёт, напившись, отдаёт бутылочку мне. Спать.

Но сна уже нет, и Данилка начинает плакать. Какой разумный смысл, и во имя исполнения какого затейливого замысла  болеет такой человек? Ведь это живое воплощение слов Христа: «Если не будете, как дети, не войдёте в Царствие Небесное». Он уже открыл глаза и обиженно, и удивлённо смотрит на меня. Ему плохо, я должен помочь. Я дедя — так он зовёт меня. А я помочь не могу и начинаю неуверенно напевать: «Раскинулось море широко….». И он не сердится, сердится-то он ещё не умеет, а просто горько плачет. Плачет. Зачем ему эта чужая, грубая, унылая песня, да ещё таким сиплым голосом, пополам с кашлем? Мама не поёт таких песен, и папа не поёт, и бабушка не поёт. Но мама в больнице, а папа на работе, а где бабушка? Сейчас придёт.

Они вошли в комнату втроём – бабушка, и две его тётки, Надя и Ольга. Он плачет, потому что знает: они станут теребить его, одевать (теперь нельзя бегать по квартире босиком, что ты?), лечить, кормить, шуметь. Однако с ними и спокойней, чем с дедей. Они лучше понимают его, уверены в себе, знают, что делают. Они втроём непрерывно что-то говорят. Нечего и пытаться передать на бумаге эту быструю, мотонную, успокаивающую речь. Это женщины над ребёнком. Они всё умеют. Вот Данька у нас уже одет, сопли вытерты, в него влили ложечку какого-то лекарства, сунули ему в руки игрушку. Сейчас будет каша, сейчас Данька у нас будет кушать. И вот он уже со смехом убегает от них по коридору со своей игрушкой. Папа, поймай его и тащи на кухню, его надо накормить.

— Тёма, Митя! А ну, не смейте трогать маленького. Он же ма-а-аленький. Анютка! Боже, что ты насыпала собакам в воду? Я тебе сколько раз? Я тебе говорила сколько раз!

И почему с таким трудом родится в мир и вырастает человек? За грех, древнего Адама, который пожелал знать добро и зло? А почему б и не знать добра и зла? Наступит время, когда наши жизни будут зависеть от его разума и силы. Как же ему добра и зла не знать? Пускай знает, мы его научим. Вот, я уже слышу, как на кухне мои взрослые дочки ссорятся друг с другом:

— У меня рук не хватает, вымоет кто-нибудь посуду в этом доме? Это кто поставил воду, она уже вся выкипела. Кто сходит за хлебом? Хлеба не хватит до вечера.

И кефира не хватит. И ещё многого не хватает. И нужно бежать, нужно что-то хватать, кого-то ловить, лечить, мучить, целовать, ругать.

— Ну, что, я б вышел покурить пока.

— Папка ты не посидишь минутку с Анюткой? Ничего делать не надо, только смотри, чтоб она на столе не трогала. Я сейчас, я сейчас принесу ей….

— Иди ко мне на ручки, красавица моя…. Моя маленькая, черноглазенькая.

Скоро кончится этот день.

Папка едет во Францию. Надолго? Никто не знает. Папка сам не знает.

Расскажи, расскажи, бродяга, чей ты родом, откуда ты?